Оборотень

В среде зеков он получил репутацию справедливого смотрящего, который может не только поддержать братву, но и распутать самый сложный клубок противоречий. Мякиш никогда ни на кого не повышал голос и был неким гарантом мира и покоя в зоне. Однако он умел так насесть на мужичков, что те из кожи вон лезли, чтобы выдать повышенную норму. Мякиш поддерживал «отрицал», его стараниями в ШИЗО шел дополнительный грев, и никто даже не мог предположить, что каждый воровской сход, куда он являлся, был засвечен и через несколько дней точная стенограмма разговоров ложилась на стол Тимофею Беспалому.

Авторитет Мякиша рос и укреплялся в среде «положенцев» и законных. А когда он сумел организовать общак в четырех зонах Заполярья, считавшихся некогда красными, то быстро отыскались законные, которые согласились дать ему рекомендацию на коронование. Никто даже и предположить не мог, что выбор нового законного – тонко спланированная МВД акция.

Мякиш не боялся проверок – единственный человек, знавший всю его подноготную, был Тимофей Беспалый, а в воровской среде никто ни в чем плохом не мог его заподозрить.

Тюрьму и лагерь Мякиш давно не воспринимал как наказание. Неволя для него была частью тех обязанностей, которые он взвалил на себя, надев корону законного. А потом, пребывание в колонии для него давно стало образом жизни, и он почти с улыбкой смотрел на первоходчиков, для кого зона была неким воплощением адских мук. Кому, как не ему, вору в законе, было доподлинно известно, что в местах заключения жизнь не только не теряет смысла, а, может быть, наоборот, приобретает дополнительные оттенки и остроту, о чем захарчеванный фраер может только смутно догадываться. Сам он практически не испытывал никаких ограничений в свободе, а по его желанию и за веселый хруст новеньких купюр в зону даже приводили баб.

Мякишу нравилось его нынешнее положение, и он тащился от него, как подросток от первой выкуренной папиросы. А если добавить к этому, что он был «слугой двух господ» – воровского закона и уголовного кодекса, то это делало его пребывание в колонии еще более пикантным, от чего сладко кружилась голова.

Ему нравилось ходить по самому краю пропасти – нечто подобное ощущает канатоходец, скользя над бездной с шестом в руках. Оступился – и ты уже не жилец! Зато какое блаженство испытываешь потом, когда опасная дорога остается позади и ты твердо ступаешь по крепкой земле, которая не прогибается под тяжестью тела.

И все– таки Мякиш ощущал себя вором. Совсем не потому, что большую часть жизни он провел за колючей проволокой, слушая тявканье сторожевых псов.

Он знал людей, отсидевших и пятьдесят лет, но они не приблизились к блатным даже на шаг. Просто он с малолетства впитал в себя философию воров.