Оборотень

Мякиш пренебрежительно сощурился:

– Ты нас на понт не бери! Мы не для этого здесь собрались. Я тебе откровенно, Бирюк, скажу, что я устал от двоевластия, на зоне должен быть только один хозяин! Мне не по нутру, когда братва, в обход меня, знается с тобой. Если так пойдет и дальше, то пройдет совсем немного времени, как со мной перестанут считаться даже мужики. Не по нутру мне все это!… Пускай братва нас рассудит, кто должен быть на зоне смотрящим.

– Ты забыл добавить, что я все-таки смотрящий Ленинграда, можно сказать, посланец большого сходняка. Так что от моего личного решения зависит, быть ли тебе смотрящим вообще, – усмехнулся Бирюк.

Мякиш невольно поежился; такое же чувство опасности он испытал недавно в бане, когда Бирюк напомнил ему о деньгах. Взгляд Бирюка стал жестким, и у Мякиша все внутри похолодело.

– Пойми меня, Бирюк, – понизил голос Мякиш. – Я уважаю твой статус смотрящего Ленинграда. Но нельзя же подменять понятия. Ленинградский обком не вмешивается в дела Свердловска – отчего же ты собираешься влезать во все наши дела? И потом, я хочу тебе заметить, что ты не только пытаешься оттеснить меня, но и расшатываешь мой авторитет. А ведь тебе известно, что вор обязан постоять за себя, невзирая ни на что. Как же я буду общаться с братвой, если у меня после твоих действий уйдет авторитет?

– Я смотрю, тебе очень нравится жить в «сучьей» зоне и быть при ней смотрящим! – угрюмо подал голос Грош. – «Суки» всегда обирали блатных и «мужиков», может, тебе от этого перепадает? Что скажешь, Мякиш?

Это было серьезное обвинение, которое, конечно, не осталось незамеченным. После таких слов воров ждало толковище, а затем, возможно, и бойня.

– Ты что лепишь?! – злобно крикнул Мякиш. – Фильтруй базар! Или ты добиваешься того, чтобы мы начали резать друг друга прямо здесь, на сходе?

– Спокойно, бродяги, – вмешался Бирюк, строго посмотрев на своего дерзкого подпаханника. – Мы не дадим «сукам» повод для радости. Пусть они думают, что у нас все в порядке. А если у нас и есть какие-то проблемы, то мы в состоянии разобраться с ними без лишней ругани.

Грош частенько и прежде бывал несдержанным, и это очень дорого обходилось ему: после последнего разговора он месяц отлеживался в больнице, залечивая отбитые почки. А как-то раз его пырнули в спину ножом, и лагерный хирург с трудом вытащил его с того света.

– Мы воры, а не пацаны, так давайте разговаривать достойно, соответственно нашему статусу, – не повышая голоса, стал разъяснять Бирюк. – Что же это будет, если мы опустимся до взаимных оскорблений? А отсюда совсем недалеко до того, что ночью мы начнем резать друг другу глотки. Кому от этого станет легче? Блатным? А может быть, «дубакам»?

– Бирюк прав, – поддержал его Лупатый, вытаращив свои жабьи глаза.