Отрада

Да еще в лесу, тайком напали, лиходеи! Это ж как Мать-сыра-Земля носит этих выродков рода людского! Ведь живут на белом свете женщины, которых они матерями величают... как токмо руки не поотсыхали у них.

Отрада вздохнула.

Да-а-а. Крепко тогда сотрясало их общину. Нескоро после такого в лес свободно, без страха начали ходить, а детей и того дольше не отпускали. На ярмарку в городище ездили дальней дорогой, короткой стезей страшились проезжать. А уж глядеть в спину кузнецу да перешептываться и до сих пор не перестали.

Отрада поежилась, обхватила себя за плечи руками. На глаза помимо воли навернулись слезы, и она поспешно заморгала, прогоняя их.

— Добро, сам Храбр не поехал!

— И детушки при нем остались, — знахарка тепло улыбнулась. – А ведь когда захворал он, то велел Твердяте с Нежкой на ярмарку-то ехать. Мол, с отцом их, с мачехой да стрыем. Они же торговали там еще, все руки были на пересчет. А мальчишка, вишь, воспротивился, не восхотел брата бросать. Ему досталось от Храбра порядочно, а потом оказалось, что все к добру было.

Некоторое время обе женщины молчали, думая каждая о своем. Потом Любава Брячиславна и посмотрела на притихшую на лавке дочь.

– Радушка, иди проверь, как там куры в клети. Да я еще бук водой залила, бадья в сенях стоит. Повороши там палкой, чтоб перемешалось все хорошенько.

Дочь подняла на мать насмешливый взгляд и улыбнулась: мол, не дитя сопливое уже, хочешь наедине со знахаркой о чем-то поговорить – так и скажи. А не утайкой из избы гони.

Но спорить не стала: послушно встала, заправила волосы под платок, всунула ноги в теплые валенки, накинула отцовский тулуп, в котором утонула, и вышла в сени, нарочно громко хлопнув дверь. Мол, ушла я, шушукайтесь на здоровье.

— Брат мой опять приходил, — поглядев ей вслед, горестно вздохнула Любава. – Все про избу да про Отраду речи ведет. Мол, я помру, девка сиротой останется. Еще и не просватанная, без мужского плеча и сама недолго проживет.

— Да что ж он раньше срока тебя на погребальный костер возводит, — нахмурилась Верея. – Такие разговоры и Богам не угодны.

— Глаз на избу положил, подлец, — так разозлилась Любава, что и слово дурное про брата родного не побоялась сказать. — Пока был жив мой Бус, Избор и к забору подходить страшился. Нынче же... вконец распоясался!

Но давно они уже к одному роду-то не принадлежали. Как выходила девка замуж, так входила она в род мужа, а от прежней семьи своей отворачивалась. Теряли над ней и отец, и братья прежнюю власть.

— Но и прав он тоже, — Любава приложила руку к груди. – Хрипы все страшнее да страшнее становятся. Даже отвары с ним уже не справляются. А коли твои отвары не помогают... – не договорив, она вздрогнула и махнула рукой.

— Ты бы сказала ей уже, — Верея покосилась в сторону плотно закрытой двери.