Перстень Иуды

Самохвалов прищурился:

– Скажи, Юра, а ты раньше сыском занимался?

– Да нет, не приходилось.

– А как же ты додумался до этой схемы со стрелочками? Откуда такая логика?

– Сам не знаю. Просто в голову пришло.

Михаил многозначительно улыбнулся.

– А я знаю! Тебя перстень Иудин надоумил!

Контрразведчики зашумели.

– Что за перстень?

– Какой такой «Иудин»?

– А ну-ка, покажи!

Юрий Митрофанович, было, замялся, но Самохвалов настоял:

– Не жмись, друг Юра, мы тут все заодно!

Латышев извлек перстень из нагрудного кармана. Сегодня он вел себя необычно: металл нагрелся, лев скалился, как живой, черный камень противоестественно ярко отблескивал в тусклом свете керосиновых ламп, притягивая взгляды собравшихся и завораживая каждого.

– Это не простая вещь, – сказал Самохвалов. – Он помогает хозяину, бывает, что и жизнь спасает, только потом отбирает ее…

– Правда, что ли?

Латышев кивнул.

– Меня товарищив штаб вызвали, расстрелять хотели… А я по дороге перстеньком обзавелся и вот – жив остался…

– И я его шлепнуть хотел, – усмехнулся Самохвалов. – Ан нет, повезло…

Перстень пошел по рукам, его примеряли, и, что удивительно, он подходил всем по размеру, хотя пальцы у офицеров были разными.

Но когда его надел Самохвалов, перстень застрял и не хотел сниматься. Сначала это вызвало шутки и смех, потом возникло нехорошее напряжение, все молча смотрели, как тужится капитан, как дергает изо всех сил, как кровь постепенно отливает от лица и алкогольный румянец сменяется мраморной бледностью. Вдруг Михаил вскрикнул, рывком сорвал перстень и бросил на стол, как будто он был раскален докрасна. Но перстень оставался едва теплым. И непонятно, почему на пальце капитана остались глубокие кровоточащие царапины.

– Лев живой! – сказал Самохвалов, рассматривая рану, и выпил очередную порцию спирта, не закусывая. – Слышали, как он рычал?

– Да ты что, Миша, совсем до чертиков допился?!

– А это тоже от пьянки? – он показал раненый палец. – Я ведь только подумал: хорошо бы эту штучку себе забрать – красивая она больно… А он зарычал и вцепился!

Все замолчали, отводя глаза в сторону. Латышев демонстративно надел перстень.

– Херрровина какггая-то, – заключил хорунжий Лоскутов, по обыкновению грассируя и поправляя пенсне.

 – Не без нечистого тут все. Выбггаси куда-нибудь и забудь! Гррэх на душу не бгери…

– А знаете что, господа, – сказал вдруг Разгуляев. Это был высокий широкоплечий мужчина двадцати девяти лет, с прямой спиной кавалериста, резкими чертами лица и пронзительным взглядом. Он изрядно опьянел, хотя понять это могли только те, кто хорошо знал ротмистра.

– Я ведь когда в Жандармском корпусе служил, мы, выезжая на полевые операции, в русскую рулетку играли.