Пятьдесят оттенков свободы

 — Дети любят своих родителей бескорыстно, Кристиан. Такими они приходят в мир. Запрограммированными любить. Все дети… даже ты. Вспомни детскую книжку, которая нравилась тебе, когда ты был маленьким. Ты до сих пор нуждаешься в своей маме. Ты любил ее.

Он хмурит лоб и убирает руку, сжав ее в кулак на подбородке.

— Нет, — шепчет он.

— Да. — Слезы уже свободно текут у меня по лицу. — Конечно, любил. Это не было выбором. Поэтому ты так страдаешь.

Он смотрит на меня с болью в глазах.

— Поэтому ты можешь любить меня, — бормочу я. — Прости ее. У нее хватало собственной боли. Она была плохой матерью, но ты все равно любил ее.

Он смотрит и ничего не говорит, взгляд, терзаемый воспоминаниями, которые я даже представить не берусь.

Пожалуйста, только не молчи.

В конце концов он говорит:

— Она была плохой матерью. — Голос чуть слышен.

Я киваю, и он закрывает глаза.

— Я боюсь, что буду плохим отцом.

Я глажу его дорогое лицо. Ох, мои Пятьдесят Оттенков, Пятьдесят Оттенков!

— Кристиан, ты хоть на минуту можешь представить, что я позволю тебе быть плохим отцом?

Он открывает глаза и смотрит на меня, кажется, целую вечность. Потом улыбается, когда облегчение медленно освещает его лицо.

— Пожалуй, нет. — Он гладит мое лицо костяшками пальцев, в изумлении глядя на меня. — Бог мой, а ты сильная, миссис Грей. Я так люблю тебя. — Он целует меня в лоб. — Не знал, что смогу.

— О Кристиан, — шепчу я, пытаясь сдержать свои эмоции.

— Ну, сказка на ночь закончилась.

— Та еще сказочка…

Он тоскливо улыбается, но, думаю, испытывает облегчение.

— Как твоя голова?

— Голова? Вот-вот лопнет от всего, что ты мне рассказал!

— Не болит?

— Нет.

— Хорошо. Думаю, теперь тебе надо поспать.

Спать! Как он может спать после всего этого?

— Спи, — строго говорит он. — Тебе нужен отдых.

Я дуюсь.

— У меня один вопрос.

— Да? Какой же? — Он настороженно смотрит на меня.

— Почему это ты ни с того ни с сего стал таким… разговорчивым, если не сказать больше?

Он хмурится.

— Рассказываешь мне все это, когда обычно выудить у тебя хоть что-нибудь — дело, прямо скажем, не из легких.

— Да?

— Ты сам знаешь, что да."

"— Почему я стал разговорчивым? Не могу сказать. Может, оттого, что увидел тебя, практически мертвую, на холодном цементе. Или причина в том, что я буду отцом. Не знаю. Ты сказала, что хочешь знать, и я не желаю, чтоб Элена встала между нами. Она не может. Она — прошлое, и я говорил тебе это много раз.

— Если б она не заигрывала с тобой… вы по-прежнему были бы друзьями?

— Это уже больше чем один вопрос.

— Прости. Можешь не отвечать. — Я краснею. — Ты и так рассказал мне больше, чем я когда-нибудь надеялась от тебя услышать.

Глаза его смягчаются.

— Нет, не думаю, но с моего дня рождения она была как незавершенное дело.