Его губы шевелились, он говорил, но Звенислава не слышала. В изумлении она повернулась к Чеславе, застывшей подле нее на крыльце. ⁃ Что он натворил, этот отрок? Почему стоит перед князем на коленях? ⁃ Коли б я ведала, госпожа, — воительница развела руками. — Давненько я его не видала, к слову. Уж несколько седмиц, чай. Схватив отрока за плечо, Ярослав вздернул его с земли на ноги. На них уже косились, к ним же спешил воевода Крут. Звенислава вдруг поймала взгляд сотника Стемида, и тот подмигнул ей с улыбкой. Мол, ничего страшного. Вечером они трапезничали вчетвером, а случалось такое крайне редко.
Обычно за длинным дубовым столом в горнице собирались и ближайшие княжьи дружинники, и бояре, и простые кмети, и князь и княгиня разделяли с ними вечернюю трапезу. Нынче же заместо гридней за столом с ними сидели Любава да Яромира. Обе девочки орудовали ложками, за две щеки уплетая наваристую похлебку, когда Звенислава решилась задать вопрос, мучавший ее еще с утра. — В чем провинился отрок сегодня утром? Ярослав оторвался от похлебки и посмотрел на нее. По его лицу трудно было понять, пришлось ли ему по нраву любопытство жены.
— Ни в чем, — он мотнул головой и потянулся за куском хлеба. — Тогда почему Горазд упал перед тобой на колени? Притихшая Любава отложила в сторону ложку и локтем пихнула в бок не прислушавшуюся к разговору взрослых Яромиру, сделав знак глазами: мол, навостри уши! Коли не любы были ему ее вопросы, князь никак этого не показал. Хотя и казалось Звениславке, что как вернулся по утру в терем, словно посмурнел Ярослав. Стал задумчив да мрачен. — Он мыслил, что подвел меня. За то и повинился. Но его вины ни в чем не было, — договорив, он резко повернулся в сторону дочерей, которые почти перестали стучать ложками.
— Вы тут уши никак греете? Ему хватило лишь строже нахмурить густые брови, чтобы даже тень любопытства исчезла с лиц девочек, и обе поспешно уткнулись в свои миски. — Батюшка, а дозволишь нам в неделю на вечерки пойти? — не утерпев, Любава поглядела на отца. — У Радмилы в избе все собираются. В начале седмицы отпраздновали Таусень, ознаменовавший полное окончание всех полевых работ. Мужики начали по утрам молотить хлеб и зажгли первый огонь в овинах.
Молодые девки да парни порадовалась последним тёплым денькам: пожгли осенние костры да поводили хороводы, провожая лето. В спячку уложился в избах домовой, и хозяйки запекли углы. Прося домового хранить тепло дома зимой, они напекли особых «блинцов» — блинов небольшого размера, а первый блин разделили на четыре части и разнесли по углам избы как подношение, чтобы дух дома был сыт и спокоен. После Таусеня начиналась долгая пора посиделок да вечерок — вплоть до самой весны.
