Видела, как что-то ломается у него во взгляде, разлетается на сотни маленьких щепок. А потом Ярослав тихо, утробно зарычал и с видимым усилием подался назад, отрывая себя от жены. Он отодвинулся от нее и встал, рваными движениями натянул отброшенные в стороны портки и сел на постель — к ней спиной. Ничего не разумея, Звенислава захлопала глазами. Она протянула к нему руку, желая коснуться, но одернула сама себя. Напряженные жилы бугрились над его лопатками, заставляя плечи каменеть. — Ярослав, — она позвала его тихим голосом, охрипшим от долгого молчания и страха, и подползла к нему поближе, прижалась щекой к плечу и закрыла глаза.
На ресницах вновь дрожали слезы, на сей раз другого толка. Князь повернул в ее сторону голову. — Господин, пожалуйста, — она всхлипнула, изо всех сил борясь со слезами. — Прошу тебя… Звенислава боялась, когда муж вошел в горницу с холодным, отстраненным лицом. Боялась, когда он грубо стащил с нее одежу и повел к постели, железной хваткой сжав запястья. Боялась, когда навис над нею и положил руку на бедро, заставив развести ноги. Но тогда ее страх и вполовину не был так велик, как стал нынче.
Она не ведала чего ждать. Коли муж передумал, коли не станет ее наказывать — значит, никогда и не простит? Али замыслил иное и отошлет ее с глаз долой, в маленький удел на границе княжества?.. Как была нагая, Звенислава медленно подползла к краю постели и стекла на пол, укрытый медвежьей шкурой. Она обняла неподвижного мужа за ногу, щекой вдавилась ему в бедро, крепко зажмурившись, и спутанные, распущенные волосы укрыли ее спину густым плащом. Она не знала, как еще убедить князя в том, что не замышляла ничего дурного ни против него, ни против его семьи.
Какие еще подобрать слова?.. Раздался тяжелый вздох, и спустя бесконечную, невероятно долгую минуту рука Ярослава легла ей на макушку и погладила, как дитя. Верно, даже суровый князь не мог нынче гневаться на нагую, перепуганную девку, жавшуюся к его ногам так, словно был он последним устойчивым камешком на сотрясавшейся земле. Звениславка закусила изнутри щеки, удерживаясь от всхлипа. — Посидишь в горницах пару седмиц, Чеслава тебя постережет, — сказал он ей, и в его голосе больше не слышались ни злость, ни холодность.
— Нос наружу казать не смей. И неясно, чего больше в его приказе: наказания али заботы, чтобы вновь не пришла к ней знахарка с чудной просьбой, обернувшейся бедой. Она закивала и подняла на него блестящий от непролитых слез взгляд. Ярослав тоже смотрел на нее: бесконечно устало и все еще хмуро. Но лицо его все же смягчилось. Разгладилась глубокая складка меж густых бровей, ушел из взгляда недоверчивый, испытующий прищур. — Спасибо, спасибо, — шептала Звенислава сухими, искусанными губами.
