Подставная фигура

– Хорошо, понял вас.

Фокин посмотрел на часы. Восемь тридцать. Ничего не случилось. А почему на душе так темно и страшно?

– Здравствуйте, Галя, это Наташин муж. Вы не видели ее сегодня случайно? Она вам не звонила?

Потом – Нина.

Какие-то Стеша, Лора, Катя. Никто ничего не знает. Долистав книжку до буквы ""я"", Фокин отложил ее в сторону. «Высушим и по почте перешлем...»

Майор поставил бутылку на трюмо, глянул на себя в зеркало. Он там не помещался: метр девяносто в холке, маленькие, широко посаженные серые глаза, некрасивая, но мужественная репа, волевой рот. Тридцатипятилетний майор ФСБ, перспективный сотрудник... И вряд ли кто-то захочет сделаться его смертельным врагом...

Фокин не успел додумать: телефон вдруг зазвонил резко и пронзительно. Майор сорвал трубку с рычага.

– Да. Алло!

Треск и шипение, гул проезжающих машин. И кто-то дышит в трубку таксофона.

– Говорите! – рявкнул Фокин. Он уже знал, что сейчас услышит.

– А баба у тебя ништяк, слышь, да?.. – пробился сквозь помехи сипловатый блатной голос. – В бойлерной. Пошарь-ка в бойлерной на всякий случай, ага. Совсем обнаглел, козел, слышь, да? А за твою наглость баба расплатилась, ага. Дергай из Москвы, падаль, ага. А то и тебя так сделаем, слышь, да?

* * *– Два ребра, разрыв левого яичника, небольшое сотрясение... Больше ничего серьезного: ссадины, гематомы. – Дежурный хирург хмуро смотрел в сторону. – Дело преходящее. Будет жить.

Фокин продолжал сверлить его глазами, возвышаясь молчаливым мрачным утесом – метр девяносто – посреди больничного холла.

– Что еще?

– Еще...

– Еще что?! – рыкнул он. Доктор пожал плечами.

– Не знаю. Мазки взяли. Когда биология будет готова, может, и прояснится... Это уже не по моей части."

"Фокин плотно закрыл глаза. Он первый зашел в подвал и все видел. Для него все было ясно.

– Говорить с ней можно? Хирург замялся.

– Только следователю.

– Я и есть следователь!

Отодвинув врача корпусом, он протиснулся в обшарпанную дверь. Палата была большая, коек на двенадцать. Стоны, бред, острые запахи лекарств и человеческой боли.

Жена лежала у стены, невероятно бледная и потускневшая – подбитая райская птица, оплетенная какими-то уродливыми трубками, шею обхватывает высокий гипсовый воротник («Что-то с шеей, а этот коновал ничего не сказал», – подумал Фокин), вокруг губ – синий венец кровоподтека. Или засоса?

– Наташ.

Он нашел ее руку под одеялом. Наташа открыла глаза. В них была пустота и ужас.

– Сколько их было? – спросил Фокин. – Ты рожи их запомнила?

Наташа смотрела перед собой. Губы дрожали.

– Не бойся. Я их на куски порву! Глаза снова закрылись. Фокин знал этот «синдром потерпевшего». Бегство от действительности, боли, стыда.

– Двое, – сдавленно произнесла она. – Сначала один, потом другой... Лиц не видела, было темно...