Путь долга и любви

Я чувствовала, как дрожит… не моё тело, нет! Само мироздание! Все семь миров, соединённые единой, невероятно прочной нитью. В какой-то миг показалось — эта нить вот-вот лопнет. Или… или это норовит порваться другая ниточка — та, что соединяет душу и плоть?

— Счастье моё, — выдохнул Кирстен. — Безумие моё. Любимая…

Я судорожно вздохнула, чтобы, спустя один удар бешено стучащего сердца, угодить в водоворот нового поцелуя.

Мир исчез. Он просто перестал существовать. Канул в небытие, рассыпался в пыль, умер. А я, наоборот, ожила. Я словно очнулась от векового сна, вырвалась из беспросветной тьмы, из липких объятий горя.

Лишь теперь позволила себе признать — два дня, проведённые вдали от Кира, были подобны самой жестокой, самой изощрённой пытке. Я ни за что не вернусь в Верилию, я никогда не выйду за Ридкарда из рода Неран и никогда больше не позволю верилийскому монарху прикоснуться к моим губам.

— Люблю тебя, — прерывая поцелуй, прошептал Кир. — Люблю, слышишь?

Брюнет сжал крепко-крепко, зарылся носом в мои локоны, а потом отстранился и выдохнул:

— Эмелис… я повёл себя как законченный идиот. Прости. Умоляю.

Вот зря он это сказал. Очень зря!

Нет, я не забыла о причинах нашей разлуки, и о словах, сказанных Киром в библиотеке, и о чувствах, которые овладели мною в тот момент, когда я эти слова услышала. Ещё я прекрасно помнила, как шла к женскому общежитию и что творилось со мной после.

Я помнила всё! Но гнала эти воспоминания в надежде продлить счастье встречи, а Кирстен… О мужчины, они вечно всё портят.

— Прости, — повторил брюнет. И столько искренности, столько раскаяния в голосе…

К глазам, вопреки желанию, подступили слёзы, из горла вырвался всхлип.

— Обязательно прощу, — сказала я. — Но не сейчас.

Нет, всё-таки мужчины временами бывают совершенно несносны! Ему бы промолчать, а он посерьёзнел, подобрался, спросил:

— Не сейчас? А когда?

Всё. Плотина, которая сдерживала море моих обид, рухнула. И даже успокаивающее заклинание, которое наложил целитель, сдержать эмоции не помогло. Слёзы посыпались из глаз горохом, из горла вырвался новый жалобный всхлип, сердце болезненно сжалось.

— Как ты мог?

— Эмелис… Эмелис, любимая…

— Как ты посмел сказать про меня такое?!

Синеглазый тихонечко взвыл и попытался прижать мою голову к своей груди, но я не далась. Умом понимала, что боевик действовал во благо, но…

— Любимая, я осёл, — не стал скромничать принц.

Я тоже ломаться не стала. Выпалила:

— Да!

— Мелкая… — простонал боевик.

Он принялся покрывать лёгкими поцелуями щёки, глаза, нос, а я…

— Чудовище. Хам. Мужлан неотёсанный. Как ты мог? Как посмел? Как у тебя язык повернулся?!

— Прости. Эмелис, любимая, я тогда ужасно растерялся. Я и помыслить не мог, что отец явится в замок.