Роковая ночь

Как же она обрадовалась! Она целовала меня, и я подставил свой клюв ее губам.

— Бедный дурачок! — сказала она. — Он, кажется, понимает, что я ему говорю.

Она велела посадить меня в золотую клетку, и с той поры, стоило ей утром открыть глаза, я начинал петь; когда же она приближалась, чтобы приласкать своего соловья, я распускал крылья и всем видом выказывал свою радость. Короче говоря, она так меня полюбила, что неоднократно говорила:

— Если эта пташка умрет, я ни в чем не найду утешения!

И я находил радость в том, чтобы оставаться в ее покоях, хотя эта радость обходилась мне дорого в те часы, что дервиш в моем обличье приходил провести время с Зумруд.

При виде того, кто похитил мое царство, жену и самое тело, я лишь возводил глаза к небу, призывая возмездие! Я был бессилен и мог лишь порхать в своей клетке. Подобно простой пичужке, я выражал свое возмущение по-птичьи.

Однажды — удивляюсь, как эта мысль пришла мне в голову! — я использовал секрет индийского брахмана вторично. Дело в том, что у царицы была комнатная собачка, которую она также очень любила.

В тот день, когда эта собачка издохла, я был один в царицыной комнате; никто за мной не наблюдал. Я велел своей душе переместиться в ее тело. Быть может, само небо подсказало мне сделать так!

Когда Зумруд увидела мертвого соловья, она вскрикнула от горя и созвала всех своих рабынь и служанок. Послали за царем. Дервиш, которому сообщили, что царица безутешно плачет, поспешно явился и сказал ей:

— Утешьтесь, эта потеря восполнима. Если вы так любите соловьев, для вас без труда поймают еще одного!

— О, это не утешает меня! — рыдала царица.

 — Эта птичка была единственной. Как она любила меня! Моя бедненькая, дорогая, я потеряла ее безвозвратно! — и слезы еще сильнее полились из ее очей.

Тем временем я забился подальше в уголок, как делала собачка, и наблюдал за всем происходящим: я уже предчувствовал, что смерть соловья и горе моей Зумруд могут каким-то образом изменить мою судьбу к лучшему. Я видел, как дервиш забеспокоился, поняв, что печаль царицы была не случайной и что никакие слова не могут рассеять ее.

Он велел всем присутствовавшим удалиться и оставить его наедине с женой.

— Дорогая, — сказал он, — если смерть твоей пташки так тебя огорчает, обещаю тебе: завтра утром она вновь запоет. Не убивайся же! Ты ляжешь вечером спать, а когда проснешься — твой соловей будет живехонек.

— Господин мой, — отвечала она, — вы просто не принимаете всерьез моего горя! Говорю вам, эта птичка была особенная и мне не нужно другой.