Секреты Достоевского. Чтение против течения

Бес, которым она была одержима, вселился и в ее другого сына – того, о котором Федор Павлович забывает, вспоминая свою вторую жену. Как и все остальное, что связано с Иваном, этот конфликт, определивший его сюжетную линию, в конце романа не получает разрешения.

Остается еще одна мать: Лизавета Смердящая. Хотя категорически заявить, что Смердяков – незаконнорожденный сын Федора Павловича, весьма соблазнительно, в романе нет неопровержимых доказательств этого. В произведениях Достоевского самое важное – это тайны, благодаря которым возникают лежащие в основах их сюжетов конфликты, и смысл этих тайн – художественный, а не реальный. Как мы уже знаем, отцовство всегда является тайной. Изнасиловал ли Федор Павлович Лизавету той ночью? Или это сделал кто-то другой? И имеет ли эта загадка какое-то отношение к ее личности? Обычное чтение не приведет нас к разгадке этой тайны."

"Мы уже встретили в мире Достоевского ряд персонажей, чьи онтологические основы весьма сомнительны: Макар Девушкин, мечтатель из «Белых ночей», Иван Карамазов, Степан Трофимович Верховенский. В романах Достоевского на каждом шагу встречаются те, кого принято называть «томящимися духом», – и это всегда мужчины. Лизавету, с ее умственной отсталостью, грязью, сплошь покрывавшей ее тело и спутанные волосы, с ее немотой (а значит, неспособностью сказать, кто отец ее ребенка) и упорным желанием спать на земле, можно рассматривать как их полную противоположность – как воплощение русской почвы, женственности, телесности, как место, куда сеется семя.

Двадцатилетнее лицо ее, здоровое, широкое и румяное, было вполне идиотское; взгляд же глаз неподвижный и неприятный, хотя и смирный. Ходила она всю жизнь, и летом и зимой, босая и в одной посконной рубашке. Почти черные волосы ее, чрезвычайно густые, закурчавленные как у барана, держались на голове ее в виде как бы какой-то огромной шапки. Кроме того, всегда были запачканы в земле, в грязи, с налипшими в них листочками, лучиночками, стружками, потому что спала она всегда на земле и в грязи [Достоевский 1976а: 90].

Можно сказать, когда Лизавета лежит так на земле, в грязи, покрывающей ее и сверху, мало что отличает ее от почвы как таковой. Федор Павлович – единственный из пьяных распутников, набредших на нее однажды теплой сентябрьской ночью, который признает – более того, с гордостью, – что может считать ее женщиной. Но женщиной – в противоположность чему! В конце концов, это художественная литература – символическая модель мира. Созданный Достоевским образ Лизаветы ведет свое происхождение из глубин русского фольклора.

Эта мать убийцы являет нам образ материнства, сложившийся на Руси еще в языческую эпоху.