Вдребезги

Это я мог предположить. Поэтому и позволил Олесе присоединиться к нам, вместо того чтобы поддаться искушению и оставить её Авдалову. Видит Бог, за то, что она здесь — ей следует благодарить сына. Осторожно спускаю его с плеч, открываю дверь и усаживаю Дамира в специально купленное для него автокресло. Пристегиваю ремень и, обойдя машину, сажусь за руль.

— Спасибо тебе, — доносится в спину. Отрываюсь от дороги и встречаюсь с Олесиным внимательным взглядом в зеркале заднего вида. Дамир спит, свесив голову на бок. Его быстро укачало на сплошь покрытой колдобинами и рытвинами узкой горной дороге.

— Я сделал это ради сына. Не ради тебя.

— Об этом я догадалась. Откуда ты узнал, что…

— Что он мой сын? Твоя соседка сказала.

— Катя? Значит, ты все же прочитал мою записку… Господи, я так волновалась, что этого не случится.

— На твоем месте я бы волновался о другом.

О том, что будет теперь. Теперь… когда между моей яростью и тобой нет никаких препятствий. Когда я могу сделать все, что угодно… Потому что ты абсолютно и полностью в моей власти.

— Я должна извиниться перед тобой. Объяснить…

Объяснить?! Клянусь, я воспитывался в атмосфере абсолютного уважения к женщине. Я ни разу в жизни не обидел ни одной представительницы слабого пола, если, конечно, это не касалось работы. Я всегда, еще с гребаного детского сада… всегда их защищал. Но прямо сейчас мне хочется её ударить. Сжимаю пальцы крепче на руле и отвожу взгляд.

— Знаю, такое сложно понять, но…

— Просто заткнись. Даже не пытайся… — слова даются мне с трудом. Будто весят не одно тону, и мне приходится поднатужиться, выталкивая их из себя.

— Тимур…

Этот грудной голос с придыханием… Я запретил себе его вспоминать. Но не забыл. Теперь я это понимаю.

— Если ты не заткнешься, я высажу тебя прямо здесь. Как и планировал.

Она ежится. А может быть, эту иллюзию создают колеблющиеся вокруг тени. Плевать. Я стараюсь этого не анализировать. Просто отпускаю то, что бурлит внутри, позволяя ярости течь по венам. Ярость — все же лучше той пустоты, что во мне поселилась. Ярость — это хоть что-то. Если и она уйдет, что останется от меня самого? Не хочу драматизировать, но… Черт! Как же я зол…

К счастью, в какой-то момент Олеся это понимает. И дальнейшие минут сорок мы молчим. А потом у меня оживает прикрепленная к уху гарнитура.

— Наша птичка возвращается раньше, чем ты рассчитывал. Минут через двадцать встретишься с ним на дороге.

Матерюсь под уж слишком веселый для такой ситуации смех брата. Наконец мне становится понятным то странное ощущение, которое преследовало меня все это время на каждом шагу.

— Какого дьявола ты здесь делаешь? — вздыхаю устало.

— Слушай, мне отец сказал прикрыть твою задницу — я прикрываю. Разбирайся с ним сам, если что.