Шумерский лугаль

Обе женщины в просторных, изготовленных из шерстяной ткани рубахах с короткими рукавами и длиной до колена, перевязанных красными лентами на уровне солнечного сплетения. Прямые волосы, причем у младшей были темно-русые, заплетены в косы, уложенные узлом на затылке. Босые. Никаких украшений и косметики, но лица показались мне ухоженными, особенно у молодой. Рядом с ними в корзине, выстеленной овчиной, спал голый грудной ребенок. Еще двое голых детей, мальчики, играли во что-то в дальнем конце двора, где была каменная отгородка, из-за которой прилетали приглушенные сортирные ароматы. Там, где заканчивался навес, располагался открытый очаг, издававший запах гари. Рядом с ним лежал кучкой сухой хворост.

Я поздоровался с женщинами почему-то на арабском языке, хотя уже сделал вывод, что его не понимают. Наверное, все еще надеялся, что меня занесло не очень далеко по времени. Они ответили на своем и вернулись к работе, но, уверен, следили за мной очень внимательно, чтобы потом пересказать товаркам. У женщин периферийное зрение развито лучше, чем у тех, на кого они охотятся, и именно для того, чтобы охота была удачной.

Отец занял место у ближней короткой стороны стола, сын сел справа от него, а мне предложили место слева, спиной к очагу и женщинам. Глава семейства что-то сказал им, и младшая ушла в дом.

Я ткнул пальцем себя в грудь и представился:

— Александр.

— Апахнан, — назвал отец себя, а потом сына: — Бнон.

Он попытался повторить мое имя, сильно исковеркав, и посмотрел, прося произнести еще раз.

Видимо, в их языке нет сочетаний «кс» и нескольких согласных подряд. Я решил не напрягать гостеприимных хозяев, назвал, объяснив жестами, короткий вариант своего имени:

— Шура.

Это имя им далось легко. Глава семейства показал на старшую женщину и назвал ее имя:

— Лувава, — а затем вышедшую из дома младшую, как я понял, невестку: — Бунене.

Последняя вернулась с круглой пресной лепешкой, тремя щербатыми глиняными чашками емкостью грамм на двести и бурдюком, из которого налила нам бражки. Лепешку положила передо мной. Семья уже позавтракала, а следующий прием пищи, скорее всего, будет вечером, после захода солнца. Вырез у ее рубашки был глубокий, и, когда Бунене наливала мне и клала лепешку, увидел в нем налитые молоком груди с темным большими сосками. В придачу от женщины шел сильный дух, который шибанул мне в ноздри, а потом вместе с увиденным — в голову, вызвав желание, животное, безумное, от которого заколотилось сердце. Не то, чтобы она очень уж мне понравилась, скорее, сказывалось долгое воздержание. Бунене почувствовала яркий и мощный импульс, придвинулась чуть ближе, чтобы раззадорить еще больше и попаразитировать на моих чувствах, а, оставив бурдюк на столе, отошла не сразу, чтобы еще подразнить.