Сиротка для дракона. Боевой факультет (СИ)

Может, его сосед не боевик, а парень с целительского или вообще другого факультета.

— Стройся, — скомандовал Алек, прерывая мои мысли.

Я поплелась к своему месту, и уже когда встала, словно что-то толкнуло меня в плечо, заставляя развернуться."

"Родерик бегом несся к полигону. Замер в воротах, после кивка Этельмера зашел внутрь и через несколько мгновений стоял рядом со мной.

— Хвала богам, с тобой все в порядке, — выдохнула я. Тут же смутилась — слишком уж явной была моя радость.

— Все в порядке, — шепнул Родерик. — Если не считать того, что я позорнейшим образом проспал. Давненько со мной такого не случалось.

Этельмер глянул в нашу сторону, и пришлось заткнуться.

— Раздеться, — прозвучала команда.

В этот раз никто не спорил. Я потянулась к пуговицам мундира и, только расстегнув последнюю, поняла, что беззастенчиво пялюсь на Родерика, уже скинувшего свой китель. Он поймал мой взгляд, подмигнул, улыбнувшись, и от этой улыбки меня обдало жаром. Я потупилась, но все же, не удержавшись, подняла голову и замерла. Неприлично было так таращиться, но я не могла оторвать взгляд от него, и только щеки наливались горячим теплом. Щеки и низ живота.

— Как я уже говорил, ты очень мило краснеешь, — мурлыкнул Родерик мне в ухо. — Но не буду тебя смущать. Я побежал.

Нет, он просто невыносим!

В этот раз никто не спрашивал, почему я отдыхаю, когда другие подтягиваются или отжимаются. Да и после занятия никто не поссорился, так что, когда мы с другими девушками с боевого вернулись в общежитие, оставалось время спокойно привести себя в порядок и позавтракать.

Перед тем как направиться в свою комнату, я заглянула в сушильню за сменой белья. Долго искать не пришлось — мои вещи висели там же, у самой стены, где я их оставила. Подойдя ближе, я ругнулась про себя: ткань на обеих рубахах была покрыта желтыми разводами, будто от темного мыла для стирки. Но я же вчера выполоскала все как следует! Конечно, я много чего не знала о жизни, но уж стирать, готовить, убираться и мыть посуду умела. Да в конце концов, если бы я поленилась отполоскать как следует, рубахи были бы равномерно серыми, а не в желтых разводах.

Я потянула на себя ближайшую и выругалась уже вслух. Желтое пятно расползлось под пальцами в труху, как расползается в руках опаленная бумага. Вторая рубаха тоже расползлась.

Гадать, каким образом мои вещи оказались испорчены, было некогда. Единственная оставшаяся у меня рубаха сейчас липла к коже, пропитанная потом. Все, что мне оставалось, — быстро выстирать ее, как следует выжав.

Когда я ввалилась в комнату, Оливия уже стояла у самой двери.

— Что случилось? — спросила она.

Кажется, это становится ее постоянным приветствием. Я молча протянула ей испорченную рубаху.