Безрассудный (ЛП)

«У тебя были дерьмовые родители…» Стараясь не думать о моих вечных комплексах, я спросил:"

"— Откуда ты знаешь о моих родителях?

Выражение лица Эвана стало чуть мягче, когда он ответил мне:

— Ты сам рассказал, Келл.

Я недоуменно покачал головой. Я никому и никогда о них не рассказывал. Знал только Денни, да и то потому, что стал невольным свидетелем этого насилия. Эван понимал, почему я так удивился, и все объяснил.

— Ты тогда был в стельку пьян, так что, наверное, ничего не помнишь. Это было после того, как ты осмотрел дом, который они тебе оставили… Когда ты увидел, что все твои вещи выбросили.

Ты рассказал, что они переехали, а ты даже не знал об этом. Меня это удивило, но потом ты рассказал и о том, как они с тобой обращались.

По выражению чистого ужаса на его лице я догадался, что не скупился на детальные описания. Черт, я рассказал ему. Он все знает. Неужели и остальные тоже знают?

— Ты… Ты рассказал?..

Эван покачал головой.

— Нет, никому не говорил. Это не мой секрет, не мне и рассказывать, — сказал он, пожав плечами.

Вздохнув с облегчением, я закрыл глаза.

Мне не хотелось, чтобы во мне видели лишь жертву, не хотелось видеть жалость на лицах людей, не хотелось отвечать на вопросы. Даже думать об этом не хотелось, достаточно уже надумался.

— Спасибо. Я не… Не люблю об этом говорить.

— А может, стоило бы? — тихо спросил Эван.

Я взглянул на него, и его темные глаза были полны сочувствия.

— Может… — прошептал я. Когда-нибудь. Когда уже не будет так больно. Хотя подобный разговор с Кирой прошел проще, чем я предполагал. Но с ней все иначе. Она другая.

Когда Эван ушел, чтобы привезти мою машину, я зашел в уборную и, переодевшись, стал рассматривать свое отражение.

Черт, Денни действительно надрал мне задницу. Отец обычно не касался моего лица, он оставлял синяки там, где их не было видно. Денни же не пытался ничего скрыть, мое лицо было ярчайшей иллюстрацией проявления его ярости.

Из-за рассеченной губы улыбаться, говорить, да и вообще хоть как-то задействовать рот было больно. На щеке синяк и ссадина, осторожно прикрытая хирургическим пластырем. Один глаз практически не открывается из-за отека и будет совсем серо-буро-малиновым через несколько дней.

Над вторым глазом тоже красуется рана, заклеенная пластырем. Прибавить к этому сломанную руку, ребра и бессчетное количество ссадин и синяков, и можно сказать, что я в абсолютном раздрае.

Закинув испачканную одежду в пакет, я вернулся в палату. Денни посмотрел на меня и, казалось, испытал легкое облегчение, увидев, что я больше не весь в крови.

— Эван ушел? — спросил он.

Я кивнул, садясь обратно в кресло.

— Да, он подгонит сюда мою машину.