Спасения нет

— А что? Что–то не так, малыш?

— Все так! И заткнись.

— Что я тебе сделала? Я думала, такой ночи у нас еще не бывало.

— Просто… не будем об этом, а? — Сделав над собой усилие, он выбрался из постели. И на негнущихся, горящих от усталости ногах прошагал к ванной.

— Тебе не понравилось? — слезливо возопила она.

— Понравилось, а как же!

Даже это прозвучало признанием вины.

— Не понимаю. Что изменилось?

«А то, тупая ты сучка, что в этот раз ты по–настоящему накачала меня Улетом».

Ему хотелось вернуться к кровати и отлупить ее. Только нельзя было. Она нужна Легиону — нужно убежище в ее доме.

И еще, у нее остался Улет.

— Было потрясающе, ясно? Только сваливаться обратно всегда дерьмово, так?

Выговорив эту ложь, даже при таких обстоятельствах, Тронд воспрянул духом: он все еще лучший, все еще повелитель и манипулятор.

Он надолго задержался в душе — вода хотя бы тело отогрела. А вот унылая бездна депрессии никуда не делась и грозила затянуть в себя целиком. Ему отчаянно хотелось обратно, в мир эйфории из этого серого и жалкого мира, убившего Петра и Гарета. Одна мысль о них — друзьях, сколько он себя помнил, — нагнала новую волну безнадеги.

«Но я справлюсь. Я не слабак, не то что она. Я понимаю и не морочу себе голову. Это не пристрастие, это выбор иной жизни».

Когда он вернулся в спальню, Клодетта спала. Тронд обвел взглядом стены и мебель. У одной из угольных нимф было ее лицо — раньше он этого не замечал. От кома его одежды несло речным илом, так что он подхватил один из ее халатиков и туго им опоясался.

Внизу пахло жареной грудинкой и кофе. Черт, приятный запах! Он больше десяти лет прожил вегетарианцем. Зачем? Чего ради? Причины — самоуважение, телесная чистота — теперь выглядели такой глупостью.

Олли с Аднаном устроились в гостиной, но занавесок раздвинуть не удосужились. Валяясь на диване, они смотрели какое–то научно-фантастическое дерьмо в компактной коробочке голосцены «Банг–и–Олафсен». Олли, подняв глаза, тут же расплылся в ухмылке.

— Ох, парень, это всем позорам позорище!

Тронд, не обнаружив в себе ни малой искорки возмущения, только пожал плечами и повалился на диван рядом.

Усмешка Олли погасла.

— Что с тобой такое, черт возьми?

— Ничего.

Слишком больно было бы признаться, что она подсунула ему Улет и что пережитое стало для него откровением.

Смеяться они не станут, зато преисполнятся жалости. Этого он бы не перенес, не в том был состоянии.

— Как Ларс?

Олли с Аднаном переглянулись.

— Не слишком, — произнес Олли, словно исповедуясь строгому священнику. — По–моему, у него внутри что–то повреждено. И с шеей тоже непорядок. Здорово раздулась.

— Где он?

— На диванчике в той стеклянной комнате. Я вкатил ему еще седативных. Лучше ему пока не шевелиться. Пусть полежит смирно.