Тай-Пен

— С собой я вас не возьму. Мне лишние трупы на совести ни к чему. Мы там не в бирюльки будем играть, там люди с опытом надобны. А раз уж вы сюда приперлись — будете паромщиками на Амуре.

Услышав отказ, мужики заметно огорчились.

— Да как же так? — снова кланяясь, спросил один из тех, что постарше. — Вон, даже баб берете, — тут он махнул рукой в сторону двух нанаек, жен Тита и Софрона, как раз сходивших с последней джонки, — а нами брезгуете? Не по-людски это, инородцам деньгу́давать, а своего брата-русака в отставку посылать!

— Ты давай за меня тут не командуй! Бабы у нас по лекарской части, доктору помогать будут. А нанайцы забесплатно идут, ради мести, а не за деньги. Последний раз говорю: вы все — в транспорт идете, на подвоз. И без разговорчиков мне тут!

Мужики недовольно поворчали, но делать было нечего."

"Затем я подошел к нанайцам, стоявшим во главе с молодым Аодяном чуть поодаль, особняком. Сорок девять охотников из нескольких пострадавших от хунхузов стойбищ не шумели, даже лишний раз не двигались, будто став частью рассветного берега. С ними приехали двое китайцев, бывших рабов с прииска Тулишэня и наших будущих проводников. Они озирались по сторонам, показывая друг другу на следы крови на помосте причала, негромко переговаривались, и их глаза горели тихой, упрямой ненавистью. В случае, если тулишеновский приказчик вдруг заартачится, у нас есть на кого положиться.

На следующий день поутру все было готово к выступлению. Я оглядел свою армию. Почти сто восемьдесят стволов, луков и копий. Бойцы Мышляева — жесткие профессионалы. Каторжане — отчаянные, битые жизнью мужики. Тайпины — фанатики, идущие в поход как на священную войну. Казаки — лучшие вояки пограничья. Нанайцы — охотники, знающие тайгу лучше, чем я свои ладони. Это была уже не шайка беглецов. Это было войско — пусть разношерстное, разноголосое, но связанное одной целью, ведомое одной волей.

С первыми лучами солнца, едва тронувшими восток бледной акварельной краской, лагерь ожил. Без криков, без суеты — каждый знал свое место. Скрипели колеса арб: тайпины споро грузили мешки и бочонки. Казаки проверяли подпруги на своих низкорослых, жилистых лошадях. Люди Мышляева молча разбирали патроны и набивали сумки до отказа.

Основу каравана составили восемь крепких трофейных арб. В первой, под надзором Софрона и одного из тайпинов, трясся наш проводник Ичень Линь. Его привязали к скамье, оставив свободу только для того, чтобы показывать дорогу. В следующих повозках ехали раненые. Тит осторожно, будто ребенка, усадил Сафара в нарядную повозку Тулишена и укрыл его от утренней прохлады тулупом. Сафар молчал, лицо каменное, но я знал — внутри он сейчас торжествует.