Тай-Пен

Морозный, колкий воздух обжигал щеки. Мы миновали нижний город и начали долгий, крутой подъем по Прямскому взвозу. И вот наконец перед нами выросли величественные, древние стены кремля, увенчанные зубчатыми башнями. На фоне холодного, свинцового зимнего неба ослепительно горели золотые купола Софийско-Успенского собора.

Атмосфера здесь была совершенно иной. Веяло веками, мощью, чем-то незыблемым и строгим.

Пока сани катились по территории Кремля, я в последний раз прокручивал в голове предстоящий разговор. Я понимал, что здесь нельзя действовать нахрапом или угрозами, как с Мышляевым. Нельзя говорить и языком выгоды, как с купцами. Человек, к которому я ехал, мыслил иными категориями.

Я должен был отбросить все свои маски: и авантюриста, и промышленника, и безжалостного мстителя — предстать перед ним тем, кем меня уже считало благотворительное общество Тобольска: искренним филантропом, радеющим о душах невинных сирот и ищущим у пастыря не союзника в интригах, а защиты и помощи.

Ямщик остановил сани у входа в Архиерейский дом — большое, строгое каменное здание рядом с собором.

— Приехали, ваше благородие.

Я вышел из саней. Мое лицо было спокойным и исполненным скорбной решимости. Я сделал глубокий вдох и шагнул навстречу своей цели.

Дверь Архиерейского дома отворил не лакей в ливрее, а молодой, бледный монах в простом черном подряснике. Он молча поклонился и пропустил меня внутрь.

Здесь все было иначе. Я попал из мира суеты и денег в мир тишины и вечности. Густая, почти церковная тишина глушила звуки с улицы. Воздух был прохладным и пах ладаном, воском еще чем-то едва уловимым. Со строгих, потемневших от времени икон, висевших на стенах, на меня смотрели суровые лики святых. Их взгляды, казалось, проникали в самую душу, требуя не отчета о прибылях, а ответа за грехи.

— Я хотел бы видеть его высокопреосвященство, владыку Варлаама, — сказал я тихо, стараясь, чтобы мой голос не прозвучал слишком резко в этой благоговейной тишине.

Монах, не поднимая глаз, так же тихо ответил:

— Владыка занят. Он готовится к службе и не принимает. У него дела епархии.

Это был вежливый, но твердый отказ.

Я склонил голову, принимая вид смиренного просителя, в голосе которого, однако, звучала скорбная настойчивость.

— Прошу вас, доложите обо мне. Это дело не терпит отлагательств. Передайте его высокопреосвященству, что к нему обращается дворянин Владислав Антонович Тарановский, член Тобольского благотворительного общества, по неотложному и крайне скорбному делу, касающемуся душ вверенных ему сирот.

Я намеренно подобрал каждое слово. «Дворянин» и «член общества» — для статуса. «Неотложное и скорбное дело» — для срочности. Но главным ключом была последняя фраза — «душ вверенных ему сирот». Я не просил за себя.