Тайная жизнь моего мужа

И в такие моменты он поразительно напоминал мне своего сына — не внешне, потому что на первый взгляд чертами лица они были не схожи, скорее — внутренне. В них обоих угадывался твердый, несгибаемый стержень и я нередко задавалась вопросом — не потому ли они не могли поладить, что двум подобным личностям трудно было уживаться рядом?

Пусть даже и у одного из них был страшный приговор — Альцгеймер.

Но даже болезнь не могла изменить некоторые вещи. И бывали моменты, когда я ясно понимала, сколь властная и неуступчивая натура была передо мной. И легко могла представить, что вот именно таким — уверенно и гордо ступающим по жизни — этот человек был прежде. И порой, редкими просветами, являлся и теперь.

— Что вам сыграть? — уже привычно поинтересовалась я в ответ на эту просьбу на грани с приказом.

За прошедшую неделю с небольшим, что мы с Васей жили в этом доме, игра на рояле стала неким каждодневным ритуалом. Роберт Иванович мог не помнить, какой сейчас год, путать имена, людей и события, бесконечно забывать, где в очередной раз спрятал свои драгоценные запонки, но каждый вечер, в одно и то же время он просил ему сыграть.

И я уже перестала пытаться переубедить его в том, что я — не Лена. Ему так было проще там, в мире своих иллюзий и давно ушедших времен, и я была готова стать для него той, кого он потерял, если от этого ему могло стать хоть ненадолго легче.

— Сыграй мне «Карузо»… — попросил он, расслабленно откидываясь не спинку кресла и, как обычно, прикрывая глаза — наверно, в такие моменты он оказывался совсем не здесь…

Я коснулась клавиш, ласково пробежалась по ним пальцами, начиная играть одну из самых печальных и возвышенных музыкальных историй прошлого века.

Веки мои тоже невольно сомкнулись и, уносимая пронзительной мелодией, в какой-то момент я тоже ощутила себя там, где никогда прежде не бывала. На увитой цветами террасе старой виллы, нависшей над морем, негромко подпевающем на своем собственном, неповторимом языке, этой вечной музыке. Той, что рождала внутри чувства, которые почти каждый познал хоть раз в жизни — любовь, тоска и… обреченность.

Последняя нота взметнулась ввысь и погасла, растворяясь в тишине комнаты. Я выдохнула, отводя руки от клавиш и вздрогнула, когда Роберт Иванович поразительно осознанно спросил:

— Как ты думаешь, о чем эта песня?

Я улыбнулась:

— О любви… наверно.

— А кому он признается в любви в этот момент, когда понимает, что конец близок?

Я с удивлением повернулась к нему. Отец Эмиля сидел в кресле все так же прямо, но глаза его были уже открыты — он задумчиво смотрел прямо перед собой.

— Женщине? — предположила я.

— Может, и женщине… — пробормотал он.