Те, кого ты предал (СИ)

 — Он тебя никогда не любил!

Я откинулась на спинку стула, усмехнулась… Её злость, её отчаяние, выдававшие в ней неуверенность, придавали сил мне самой.

— Я все прекрасно слышала. Но какой реакции ты от меня ждёшь? Что я тотчас же соберу свои скромные пожитки, а то и даже в одних трусах, побегу отсюда прямиком в закат, освобождая тебе дорогу? Ну так извини — я тебя разочарую, потому что этого не будет. И знаешь, кстати, что забавно? Почему-то после всех твоих стараний он все ещё здесь. Всё ещё приходит ночевать сюда… домой. Все ещё не прибежал к тебе с высунутым языком. А я ведь вовсе не держу его, Катюша.

Я обвела квартиру рукой:

— Тут нет ни клетки, ни цепи. Он возвращается ко мне абсолютно добровольно, и для этого мне не нужно устраивать прилюдные сцены и кричать во всю дурь о том, что он — мой. Так, может, дорогая, это тебя он на самом деле никогда не любил?

Она вскочила с места, абсолютно взбешённая моей речью, а вернее — блефом. Стул, на котором она сидела, с грохотом повалился на пол. Мне стоило огромных сил не двинуться с места, не изменить выражения лица, не дрогнуть ни единой мышцей, но я это сумела. Осталась сидеть на прежнем месте, все с такой же прямой, гордой осанкой.

А она подскочила ближе. Буквально брызгаясь от бешенства слюной, проорала:

— Дура! Да он тебя просто жалел все эти годы! Потому что знал — ты без него вообще никто! А я… я… я — состоявшаяся женщина! У меня карьера, хорошее материальное положение! А ты без него на помойке окажешься, лохушка!

Она говорила чудовищные вещи. Конечно, они ранили, но не так сильно, потому что я видела: всё это вырывается из неё исключительно от отчаяния и безысходности.

И потому никакой иной реакции, кроме смеха, она не заслуживала.

— Ошибаешься, Катя, — парировала, отсмеявшись. — У меня есть дети. А значит — есть будущее.

— Да он забудет про твоих ублюдочных, как только я рожу ему желанного ребёнка!

Трогать моих детей — это был уже перебор. Схватив со стола забытый там уксус, я, не задумываясь, плеснула им прямо ей в лицо, холодно заметив:

— Выбирай выражения, когда говоришь о моих детях.

— Гадина!

Она кинулась к раковине, чтобы ополоснуть лицо, затем принялась трясти головой, как в припадке, пытаясь избавиться от остатков кислоты. Я смотрела на неё и не испытывала уже ничего, кроме отвращения и… жалости.

— Глупая ты, Катя, — проговорила негромко. — Пришла сюда что-то мне доказывать, а главного — так и не поняла. Он же всех нас предал, по сути. Тебя, меня, моих детей, твоего будущего ребёнка и даже себя самого. Мы все — те, кого он предал.

— Это ты ничего не поняла, — прошипела она, отплёвываясь от уксуса. — Тебе его не удержать…

Я покачала головой, указывая ей на дверь.

— Тебе пора.