Цена его любви

Но мне сестру живой еще увидеть надо.

— Крысу под носом пропустить, — это как? — не может успокоиться, глаза все больше кровью заливаются. — А ты мне бумажки какие-то подкладываешь!

— Бумажки в наше время много значат, — пожимаю плечами. — Сейчас за них убивают, Дан. И по ним прослеживают.

— Знаю, — бормочет, зажимая руками переносицу.

Понятно, он будто на годы назад вернулся.

Не понимает, в каком времени вообще оказался.

— Ладно. Будем играть в ваши этикеты и этикетки. Влад. Пока отстраняю тебя. Официально на себя власть беру, в одни руки. Для виду. На тебе реально подозрение за нож, уж извини. Твой почерк, никуда не денемся от этого.

Только киваю. Мне руки развязанные тоже бы не помешали. Но спланированно все очень грамотно. Понимаю, что реально других вариантов сейчас нет.

— Вашу мать, — Дан херачит кулаком по столу со всей дури. Так, что стаканы с бутылкой слетают и разбиваются вдребезги. — Вашу мать, как это могло случиться?! Когда чужих стреляли, никогда, блядь, не думали, как придется хоронить своих!

Мы обнимаемся. Три суровых взрослых мужика. Я, Лютый и Морок.

Тигр остается в стороне, неуверенно топчется у входа.

Пусть пролетела тыща лет, а все, блядь, как раньше. Будто и не было ни хера этой жизни. Будто вот такими, как когда-то и остались. Просто обыкновенные отчаянные парни. Которым очень хотелось жить, а не гнить в дерьме. И будто сейчас перед собой и остальных всех вижу. Оживают, встают перед глазами. И Грач вместе с ними. Не тот, которым в последний раз видел. А тот, которому лет двадцать.

И только тишина оглушает. Тишина, в которой уже никогда не услышишь смеха друга. В которой ни хера не исполнится мечта о просто свободной жизни. В которой только предвестие еще большей и страшнейшей войны.

— О Дине позаботься, — разжимаю руки, взъерошивая волосы. — Нужно ее забрать отсюда. Иначе с ума сойдет. В этих стенах, где они…

— Я сам отсюда скоро съеду. Пару дней обживусь и свой дом присмотрю. Хрен знает, она как призрак по дому этому бродит. Увозить ее отсюда или наоборот, пусть горе свое сполна проживет? Иначе ведь как заноза в ней застрянет. Уже не вытащим.

— Людей тебе дам, Север. Пусть шарятся, только без тебя. Ты в стороне пока побыть постарайся. Найдем. Всех найдем. И сестру твою и того, кто его убрал, кто на место позарился.

Обтираю лицо снегом, выходя из дома.

Мороз трещит, а мне в распахнутом пальто жарко. Так жарко, что на хрен все с себя сбросить хочется.

Поднимаю голову вверх, встречаясь взглядом с пустыми, неживыми глазами Дины.

Стоит у окна. Сгорбленная. На сто лет, на всю жизнь постаревшая. Отсюда видно, как виски за пару дней покрылись сединой.

Не так умирать страшно, как терять.

И сжимает, переворачивает всего, — ничем ей не поможешь.