Цена его любви

Потерпи пока, ладно?

— Ты так ничего и не услышал, Влад, — тяжело вздыхает, поднимаясь, чтобы уйти. — Когда услышишь, будет уже поздно, — бросает на ходу, даже не оборачиваясь.

Сжимаю виски пальцами.

Если мне и становилось когда-то в жизни по-настоящему страшно, — то только сейчас, глядя на нее.

Мы пережили сотни, тысячи передряг. Стрельбу, погони, отсиживание в таких задницах самых отшибов, с ранениями, без еды и врачебной помощи… Но всегда точно знали, что вынырнем! Когда подыхали, когда ползти не могли и друг друга на себе вытаскивали — всегда была эта уверенность, — мы выгребем. Выберемся. И обязательно расправимся со всеми, кто посмел дорогу перейти. Всегда, мать вашу. С той самой юности, с которой все и завертелось.

И выгребали. И выныривали. И раскурочивали на хрен все осиные гнезда. Даже когда у нас не было столько людей. Всегда.

Это казалось незыблемым. Неизменным. Черт, мы реально чувствовали себя бессмертными, и так оно и было! Но теперь…"

"Только теперь, глядя на Дину, я понимаю, что это не так.

Только сейчас накрывает по-настоящему.

Хрен знает, — может, оттого, что я трупа Грача не видел и на похоронах не был.

Или оттого, что проблем столько свалилось и решать пришлось, все силы и мозги туда ушли.

Теперь только рваной дырой в сердце дергает осознание потери. Невозвратности. Необратимости.

Хлесткой волной захлестывает.

Мы реально — не бессмертны. Грача и правда больше нет. И никогда не будет. Кто-то другой будет сидеть в его кресле, за его столом. Черт. Мы можем проиграть. Можем не отстреляться.

Черной, тягучей волной накрывает, и я сжимаю ручку в пальцах так, что ее осколки разлетаются по всему огромному столу.

Безвозвратность.

А ведь до этого даже не понимал.

Холод, — омерзительный, мерзкий, расползается под рубашкой. А ведь и я могу проиграть, не вытянуть. Себя — хрен бы с ним. Сам по себе страдать не будешь. А вот Регина…

Вскакиваю, чтобы стряхнуть омерзительный липкий груз этой отвратной мысли. Этого понимания, что не всегда можно восстать, подняться, совершить гребаное чудо. Не всегда.

В сердцах херачу по всему, что на столе.

Нет.

Эту мысль нужно убивать, уничтожать в зародыше. Наглухо захлопнуться перед ней. Иначе и правда проиграю.

— Влад.

Дверь распахивается, и я выдыхаю с облегчением.

На пороге Морок.

Как всегда — ни единой эмоции. Будто высечен из камня. Спокоен и собран. Только по бешено пульсирующей жилке вижу, что эта отвратная мысль, похоже, сейчас пришла не только в мою голову.

— Это кранты, — тяжелой поступью подходит к бару, наполняя стаканы любимым виски Грача. Протягивает мне.

— Только сейчас понял, что его нет. Черт, Влад. Вот как в кресле его тебя увидел, так только и понял. Будто сам внутри только что сдох.

— Помянем, — киваю, тяжело прикрывая веки.