Ученица чародея

Я вам очень благодарна, – заверила я, на всякий случай убирая под плед руки – вдруг опять кинется целовать. – Но вы все-таки вспомните, ничего такого она не говорила? Возможно, чего-нибудь странного на ваш взгляд.

Огюстен задумался и вдруг радостно стукнул себя по лбу:

– Экий я остолоп, мадемуазель! Забыл. Просто отправляла она меня на границу в большой спешке, оттого и наставления ее забылись – рассыпались по голове, точно горох из мешка, да в подпол закатились. Вы же сами понимаете, какой переполох был в нашем лагере, когда вы исчезли. И мсьё Этьен тоже…

У меня запершило в горле.

Только не плакать. Я не стану плакать. Сколько можно?

– Что за наставления, Огюстен?

– Сказала, чтобы вы слушали эту… как ее – интуицию, то есть внутреннее чутье. Потому как не все надо в расчет принимать, что подсказывает ум и логика. Вам особенно. Чутье вас должно вести к вашей цели. Вы, говорит, знаете, к какой. И еще мадам прибавила, что теперь и она сама, и остальные от вас зависят. Медлить нельзя больше, – Огюстен посмотрел настороженно, словно боялся, что вылил на меня слишком много.

Но я лишь вздохнула:

– Благодарю, я поняла.

Итак, в моем распоряжении богатый арсенал: моя интуиция, мой Голем и мой долг. Но чутье мне ничего не говорило. Единственное ощущение, которое преследовало неотступно с самого пробуждения – было то, что перейдя границу с Савойей, я перелистнула сразу несколько глав своей жизни, и оказалась не во Франции, а в каком-то совершенно неведомом, новом для себя времени и пространстве. Хотя без старых врагов, надеюсь… В конце концов, чернокнижник Годфруа с помощью моей крови исцелит герцога Виктора Амадея, и во мне ему просто нет больше нужды.

Иначе он не сдал бы меня с такой легкостью инквизиторам. Каждый знает: с костра выход один – на тот свет. Но в душе все снова перевернулось: почему лекарь все-таки отдал на растерзание Этьена? Ведь каким бы тот ни был в глазах колдуна, сын все-таки. Не понять мне этого. Последует ли за мной демон? Надеюсь, нет. Он, наверное, только в горах может из рек и озер выходить, хотя…

Огюстен не мешал мне думать. Я отвернулась к окну и осторожно, пряча в складках одеяла, посмотрела на рубин.

При дневном свете камень сверкнул кроваво-красными искрами по краям. Сердцевина была мутной, черной, в опасных трещинках. Стало вновь не по себе: и Годфруа, и я добавили своими деяниями пятен в когда-то идеальный камень. Моя душа мучительно заныла – теперь приказ убить монаха и толстяка в подвале показался излишним. Тех, чья кровь пропитала за ночь каменные плиты, можно было просто связать. А потом забыть о них навсегда. Но нет, захотелось мести, сколько меня не предупреждали… – Я стиснула зубы.