Предатель. В горе и радости (СИ)

— Гордей, дыши…

Знал бы я в тот день, когда сделал Ляле предложение, к чему мы придем, то я бы убил отца.

— Прости, — хрипло говорю я, — накрыло…

Хочу отойти к столу и упасть в кресло, но Ляля не позволяет этого сделать. Прижимает теплую ладонь к моей щеке, вглядываясь в глаза:

— Мне так жаль… — сипло и сдавленно отзывается она, — я должна была понять…

— Такое нельзя понять. Предположить. Заподозрить.

— Но это не отменяет многого другого, — Ляля горько усмехается. — С другой женой, возможно, ничего бы этого не произошло.

— Видишь, в чем проблема, — тихо отзываюсь. — Другой жены я не хотел.

— Может, тебя в этом убедили…

Воцаряется гнетущее молчания, а у меня в груди поднимается новая волна ярости. Я понимаю, что Ляля сейчас не пытается съязвить или уколоть меня, потому что в ней много страха и растерянности, но ее слова бьют меня наотмашь."

"— Прости, — Ляля сглатывает. — Я не хотела этого говорить… Я знаю, что говорю ужасные вещи…

Поскрипываю зубами, из последних сил сдерживая в себе свирепую агрессию, которая может отключить от реальности.

— Ты любил меня, — Ляля слабо улыбается и поглаживает меня по щеке, — любил… И я любила.

Красиво любили, пусть и иногда неуклюже и глупо.

В уголках глаз Ляли вспыхивают слезы, убирает руку с моей щеки и отступает назад, испугавшись своей слабости передо мной.

Не осознавая своих действий, я рывком за тонкое запястье привлекаю и прижимаю Лялю к себе.

Обнимаю ее, и она замирает испуганным зверьком под моими руками. Настороженно выдыхает в мою грудь и шепчет:

— Пусти…

Только она не хочет, чтобы я ее сейчас отпускал. Я должен прижать ее сейчас к себе еще крепче. Мягко сдавит до сиплого выдоха в грудь и отчаянного всхлипа.

— Ты давно… давно… так меня не обнимал… — громко сглатывает, и ее плечи вздрагивают, — но и я не позволила бы… не позволила…

А я будто и не имел больше права проявлять к Лиле решительные знаки близости. Вот такой близости, как в эту секунду. Она не подразумевает страсть, возбуждение, а идет глубже.

Я чувствую, что сейчас нужен Ляле, а до этого она “смотрела” мимо меня, и это убивало.

Медленно отравляло, и я гнил.

Теперь мы стоим у панорамного окна, на котором расползлись трещины и отпечаталась кровь, как узники, ожидающие смертной казни.

Нет ничего хуже для мужчины понять, какая угроза висела над семьей и что уже поздно для решительных действий. Остается только увидеть всю картину целиком, какая бы она ни была отвратной.

Я до этого момента многое игнорировал, не замечал и мою жену сожрали и переварили до того состояния, в котором я стал для нее врагом и ничтожеством.

Стук в дверь.

— Гордей Вячеславович, — раздается голос моей секретарши. — Простите, что беспокою… тут ноутбук принесли. И мне его не дают. Говорят, что только лично вам в руки.