Закрой дверь за совой

Руку протяни – и рассыпчатая гречка, щедро сдобренная сливочным маслом, окажется у тебя во рту. Или борщ, источающий такой аромат, что в желудке начинали бить тамтамы. На второй день Ирма начала подкладывать на поднос зелень из своего сада. Гройс не предполагал, что можно с такой силой ненавидеть и обожать базилик. Казалось, его запах раздирает ему ноздри.

«Я не выдержу рядом со жратвой. Это лишь вопрос времени».

Когда Ирма в следующий раз поставила перед Гройсом еду и пошла к двери, за ее спиной послышался грохот.

Женщина изумленно обернулась.

Старик отшвырнул поднос. Гречка рассыпалась по всему полу. Мясо в соусе лежало кучей возле фикуса.

Ирма стиснула зубы и все собрала. Старый урод в это время безмятежно таращился в потолок.

Найдя решение, Гройс уже не отступал. Старик отбрасывал от себя еду. Ирма была уверена, что он делает это для того, чтобы ей напакостить. Истинные мотивы его поступка не приходили ей в голову. Сначала она перестала наливать ему суп, затем постепенно оставила одну овсянку на воде. Все равно после голодовки ему нельзя будет ни мясного, ни жирного.

Порции постепенно уменьшались, пока не свелись к двум столовым ложкам.

Две ложки убрать нетрудно."

"Гройс слабел так стремительно, словно был шариком, из которого выходил воздух.

Утром четвертого дня он впервые допустил, что умрет здесь. На этой кровати. В купленных ею носках. Довольно глупо было подыхать из-за собаки, а впрочем, при чем здесь собака… Хотя нет, все-таки при чем.

Ирма приходила, ставила кашу и воду. Убирала выброшенную овсянку.

И все это с неумолимостью робота, с безжизненным замкнутым лицом, без единого слова. Однажды она оказалась недалеко от него, и обостренным чутьем он снова уловил знакомый тошнотворный запах.

Земляника.

Она все-таки купила новую помаду.

Эта вонь словно вышибла запертую дверцу в его голове, и на Гройса снизошло откровение. Он понял, кто такая Ирма. Это же смерть, его собственная смерть! Бесчувственная, неумолимая, отбирающая у него одну радость за другой. Обрекшая его сначала на неподвижность, затем на одиночество, на тоску.

Все это время он сопротивлялся не бабе, в своих книжных лабиринтах утратившей связь с реальностью, а стоящей за ней громадной темной силе, вырывающей из него куски его истории, его жизни, а под конец приготовившейся сожрать и его самого.

И как же он собирается победить ее? Умерев!

Сообразив это, старик засмеялся. Смертию смерть поправ, значит! Ха-ха-ха!

– Ты жарь, а рыба будет, – пробормотал он. Большая рыба. Толстая рыба.