Заложница миллиардера

— Ты все споры решаешь силой? — упрямлюсь, хотя не отодвигаюсь.

Я случайно уткнулась лицом в его грудь и не ищу другого положения. Меня больше беспокоит, что я сижу на нем, хотя мне удается подвинуться и перенести вес на кресло, соскользнув немного вниз.

— Это тот самый вопрос, на который я должен ответить?

У него откуда-то берется хорошее настроение, гад подшучивает и проводит ладонью по моим волосам. Очень осторожно, даже не пожалуешься. В его руках преступно хорошо, тепло и мощь сплетаются в единое целое и зачаровывают меня. Я продолжаю смотреть на его рубашку и слышу, как его выдохи становятся размеренным. Исчезает свистящий звук, который изводил меня так, словно говорит о моих болях, а не его.

— Нет, вопрос другой, — говорю, собираясь с мыслями.

— И какой?

— Имя. Я хочу сперва узнать твое имя.

Его пальцы снова проходят по моим волосам, спускаются чуть ниже и задевают щеку. Мимолетное касание отдается долгим эхом. Он убирает ладонь, а я чувствую, как тягучий жар расходится волнами снова и снова. И не по щеке, а по моей чувствительности.

— Макар, — произносит он. — Мое имя Макар."

"— Редкое, — я киваю, непроизвольно ведя лицом по его рубашке. — Красивое.

Я решаюсь и запрокидываю голову. Смотрю на него.

Мгновение правды.

Он, свет, и моя близость.

Я забываю обо всех установках, которые давала себе, пытаясь подготовиться… Нет, к этому невозможно подготовиться. Я инстинктивно тяну к нему ладонь, желая то ли утешить его боль, то ли убедиться, что это не мираж. Жестокий бесчеловечный мираж.

С ним сделали страшное.

Изувечили и оставили глубокие шрамы.

Он отклоняет голову в первое мгновение, не давая мне коснуться его левой щеки, но я не отступаю. Я чувствую, как он внимательно смотрит на меня, буквально ловит каждое шевеление в моих глазах, каждый оттенок реакции и полутон эмоций. Нет ни одного шанса что-то спрятать или попробовать изобразить другое, мне и не нужно.

Разве есть правильная реакция?

Я обычная девушка и у меня на глазах выступают слезы. Как бывает, когда видишь ужасную несправедливость и, что самое тяжелое, непоправимость. На его внешность накладываются его слова, что он был в горящей машине, что он не случайно оказался в ней, а его специально закрыли и подожгли.

— Противно? — спрашивает он, когда я провожу пальцами по его израненной коже.

Ожоги зажили, оставив после себя шрамы на левой стороне. Если смотреть только на правую, то можно понять, как он выглядел до трагедии. Я попала в точку, когда назвала его красоту северной. Он суровый, мощный, с отточенными камнем и льдом чертами. Темно-русые волосы коротко подстрижены и кажется, что об них можно поцарапать пальцы. Глаза серые и глубокие, со вспышками аквамарина на радужке. А волевая линия подбородка выведена до совершенства.