Амалия. Книги 1-5

В окно были видны черные сучья какого-то дерева с налипшими на них комьями снега, и молодой человек впервые подумал, что Льву с его характером, наверное, было невыносимо, лежа на кровати, видеть за окном эти траурные ветви, одни и те же, день за днем.

Он подошел к секретеру, который придвинули поближе к постели, чтобы Льву было легко до него дотянуться. На столе лежали два романа, которые Александр принес товарищу, чтобы развлечь его. Корф пролистал страницы и убедился, что они разрезаны не дальше первой главы. Страницы второй книги не были разрезаны вовсе.

Александр положил ее обратно на стол и тут только заметил, что один из ящиков секретера немного выдвинут. Машинально сделал движение, чтобы закрыть его, но тот не поддавался. Тогда он выдвинул ящик – может быть, внутри было что-то, что мешает его захлопнуть.

Внутри ящика обнаружились несколько одинарных перчаток без пары, определенно дамских, надушенные платочки, тоже явно дамские, пустой флакон от духов, чья-то подвязка, бальная туфелька и на самом дне – толстая тетрадь с пронумерованными страницами, озаглавленная «Journal de L.

«Коллекция его завоеваний, – хмыкнул про себя Александр, глядя на забавные мелочи. – А это что, дневник его пассии? Лев что, тоже его присвоил? Однако!»

Он открыл тетрадь, но беглого взгляда хватило, чтобы понять, что это был дневник самого Льва: налицо был его почерк, его манера выражаться. Александр испытал двойственное чувство. Ему хотелось как можно скорее закрыть дневник и вернуть его на место, и в то же время…

В то же время его глаза выхватили на странице выражение «canaille de glace»[144] и через несколько строк «cette canaille que j’admire parfois quoique je sache qu’il ne vaut rien ou du moins ne vaut plus que moi»[145].

Ему было достаточно прочитать лишь пару абзацев, чтобы понять: этой сволочью, по словам автора дневника, был он сам, Александр Корф. Тут уж молодой человек не утерпел.

Он покосился на дверь и, убедившись, что сюда никто не идет и в комнате он по-прежнему один, стал перелистывать страницы дневника. Местами текст был написан по-французски, местами по-русски, а кое-где, очевидно, автор писал после попойки или в жестоком похмелье, потому что строки скакали по странице вверх-вниз и слова становились совершенно неразборчивыми.

"Александр прочитал несколько страниц и испытал крайне странное ощущение. Ему казалось теперь, что он и не знал настоящего Льва Строганова. Тот, кто вел дневник, был нарочито груб, циничен, без стеснения описывал анатомические особенности своих любовниц, а товарищей, не стесняясь, ругал на чем свет стоит, стоило им чем-то ему не угодить.