Антология советского детектива-14. Компиляция. Книги 1-11

И наконец настал день, когда капитан Бедфорд объявил Джину:

– Это наш последний разговор, Грин. Завтра – «корт-маршал».*[""158] В последний раз советую тебе признать себя виновным, покаяться на суде и просить о снисхождении. Это произведет хорошее впечатление на прессу, а следовательно, и на суд. Я могу обещать тебе, что тогда ты отделаешься разжалованием и четырьмя месяцами тяжелых работ. Если же ты встанешь в героическую позу «конщиенщес обджектор»,*[""159] как какой-нибудь «яйцеголовый», то тебя трахнут по твоей упрямой башке всем сводом законов. Так и знай.

К тому же такого предательства тебе не простит ЦРУ, а у «фирмы», как ты знаешь, длинные руки. Руки, охватывающие весь этот шарик. Будь благоразумен, Грин! Тебя, конечно, не повесят – последний смертный приговор военный суд США вынес четыре года назад за шпионаж. Однако не забывай: тебя будет судить, согласно Единому кодексу военной юстиции, не суммарный военный суд, не специальный военный суд, а генеральный военный суд – суд высшей инстанции, который разбирает самые тяжкие преступления и выносит приговоры от пожизненного заключения до смертной казни. Считай, что камера в военной тюрьме тебе обеспечена. Будь спокоен, генеральный военный суд из тебя сделает франкфуртскую сосиску.

Джин часто вспоминал теперь рассказы бывалого Бастера, не раз сидевшего в «бриге» – военной тюрьме:

«Как доставили меня в „бриг“, первым делом вываляли в каком-то ДДТ, как пирог в муке. Потом одна минута под душем. Напялили арестантскую форму. Отвели в одиночку. Тут я перестал быть Бастером и стал номером триста тридцать пять. „Сэр, арестант номер триста тридцать пять просит разрешения сходить в сортир, сэр“.

К тюремщикам мы обращались только по такой строгой форме. Скажешь „сэр“ только раз, сразу кулаком в зубы. „Триста тридцать пять! Убери койку!“ Так обращались ко мне. Часы полного одиночества. Глазок. За ним – закон. За ним – слепая, мстительная, жестокая власть. Били нещадно, издевались как только могли. Чуть что – изобьют, кинут под душ, опять изобьют. Два часа гимнастики в самом бешеном темпе. Кормили, правда, сносно: на первое гороховый суп, свиная отбивная с брокколи и подливкой. Затем – жидкий кофе. Все в жестяной посуде. На обед давали пять минут.

Душа, само собой, изныла по выпивке. Раз я послал охранника подальше – он отлупил меня прикладом автомата и рукояткой „кольта“, швырнул в карцер, в каменный мешок, на хлеб и воду. Потом я стал повежливей. На бритье – три минуты, справить нужду – две минуты. Подъем в пять ноль-ноль, вечерняя поверка в двадцать один ноль-ноль. Офицеры в тюрьме не работали, а наш брат не только драил тюрьму, но и добывал камень в карьере. Помахал я там шестнадцатифунтовой кувалдой.