Армадэль, или Проклятие имени

Он передал в преувеличенном виде рассказ Аллана о часах и выразил свое нетерпение видеть эти часы в выражениях, еще более преувеличенных. Он выказал свое поверхностное знание страсбургских часов при человеке, который изучил каждое колесо в этом сложном механизме и в продолжение многих лет своей жизни старался подражать ему.

– Я умираю, положительно умираю, майор, от нетерпения видеть ваши удивительные часы, – прибавил Мидуинтер.

Майор Мильрой вошел в комнату, поглощенный, как обыкновенно, своим механическим занятием, но фамильярность Мидуинтера вдруг привела его в себя и опять заставила сделаться светским человеком.

– Извините, если я перебью вас, – сказал он твердо, остановив Мидуинтера и окинув его удивленным взглядом. – Я видел страсбургские часы, и мне как-то неловко слышать (простите, если я это говорю), что моя работа может хоть сколько-нибудь сравниться с таким удивительным произведением. В целом свете нет ничего подобного!

Он остановился, чтобы сдержать свой энтузиазм. Страсбургские часы были для майора Мильроя тем, что имя Микеланджело для сэра Джошуа Рейнолдса[4].

"– Доброта мистера Армадэля заставила его несколько преувеличить, – прибавил майор, улыбаясь Аллану и не обращая внимания на новую попытку Мидуинтера овладеть разговором. – Между большими страсбургскими часами и моими домашними есть только одно сходство: они показывают свое искусство ровно в полдень, а так как теперь время приближается к двенадцати, если вы еще желаете взглянуть на мою мастерскую, мистер Мидуинтер, то, чем скорее я покажу вам туда дорогу, тем лучше.

Он отворил дверь и, извиняясь перед Мидуинтером с заметной церемонностью, вышел прежде него из комнаты.

– Что вы думаете о моем друге? – шепнул Аллан, идя с мисс Мильрой.

– Сказать вам правду, мистер Армадэль? – шепнула она в ответ.

– Разумеется.

– Он совсем мне не нравится.

– Это самый лучший и добрейший человек на свете! – возразил откровенный Аллан. – Он больше вам понравится, когда вы узнаете его короче, я в этом уверен.

Мисс Мильрой сделала гримасу, показывавшую совершенное равнодушие к Мидуинтеру и лукавое удивление на старание Аллана выставлять достоинства своего друга.

«Неужели он ничего не имеет сказать мне поинтереснее этого, – спрашивала она себя, – после того как он вчера два раза поцеловал мою руку?».

Они вошли в мастерскую майора, прежде чем Аллан успел начать разговор о более привлекательном предмете. На грубом деревянном ящике, в котором, очевидно, помещался механизм, стояли удивительные часы. Над циферблатом возвышался стеклянный пьедестал на подставке из резного дерева, а на вершине пьедестала располагалась неизбежная фигура Времени с вечной косой в руке.