Армадэль, или Проклятие имени

Единственное серьезное испытание, которому я буду подвержена, когда наступит день расчета, будет заключаться в том, чтобы поддержать мою фальшивую роль в его присутствии. После этого меня спасут его презрение и отвращение. В тот день, когда отрекусь от него в его присутствии, я увижу Мидуинтера в последний раз.

Буду ли я способна отречься от него перед ним? Буду ли я способна смотреть на него и говорить с ним, как будто он никогда не был для меня более чем друг? Как могу я это знать, пока не наступит время? Была ли когда на свете такая ослепленная дура, как я, чтобы писать о Мидуинтере, когда это только побуждает думать о нем? Я проявлю твердую решимость. С этого времени его имя больше не будет появляться на страницах дневника."

"Понедельник, 1 декабря. Последний месяц истекающего старого года, тысяча восемьсот пятьдесят первого! Если бы я позволила себе оглянуться назад, какой жалкий в моей жизни год увидела бы я прибавленным ко всем другим, не менее жалким пролетевшим годам! Но я приняла решение смотреть только вперед и намерена выполнить его.

Мне нечего записывать о последних двух днях, кроме того, что двадцать девятого числа я вспомнила о Бэшуде и сообщила ему свой новый адрес. В то утро стряпчие опять получили известие от мистера Дарча. Он уведомляет о получении показания, но откладывает известие о решении, к которому пришел, до тех пор, пока не спишется с душеприказчиками завещания покойного мистера Блэнчарда и пока не получит окончательных инструкций от своей клиентки, мисс Блэнчард. Стряпчие доктора объявили, что это последнее письмо – просто уловка для того, чтобы выиграть время. С какой целью, они, разумеется, не могли отгадать. Сам доктор говорит шутливо, что это обыкновенная цель стряпчих для того, чтобы предъявить более крупный счет. Мне кажется, что мистер Дарч подозревает что-то и что его цель постараться выиграть время…

Десять часов вечера. Я написала эту последнюю неоконченную фразу (к четырем часам пополудни), когда меня испугал стук колес кэба, подъехавшего к дому. Я подошла к окну и едва успела увидеть старика Бэшуда, выскочившего из кэба с проворством, на которое я не сочла бы его способным. Я так мало ожидала страшного открытия, предстоящего мне через минуту, что повернулась к зеркалу и спросила себя, что чувствительный старик скажет о моем вдовьем чепчике.

Как только он вошел в комнату, я поняла, что случилось какое-то серьезное несчастье. Взгляд его был дик, парик съехал на сторону. Он подошел как-то странно – торопливо и смущенно.

«Я сделал, как вы велели мне, – прошептал он, едва переводя дух. – Я там промолчал и прямо приехал к вам».

Он схватил меня за руку, прежде чем я успела заговорить, со смелостью, совершенно неожиданной для меня.