Черное и черное

Ульрих резко натянул поводья, останавливая коня, чтобы спешиться. И перекрывая женский визг, над улицей пронеслось громкое ржание Грома. Сейчас, усиливаемое эхом архитектуры, оно совершенно оправдывало имя коня. Ржание действительно напоминало небесный гром. Оборванцы не были дураками. Отваливаясь от женщин, и ошалело вертя головами, а затем, осознав его присутствие, они бросались врассыпную. И исчезли все до одного, раньше чем Ульрих спрыгнул на землю. Служанка, кое-как поднявшись, плача и охая побежала к Ульрике. Ульрих отвернулся и, прислонившись спиной к Грому, стал ждать, когда они приведут себя в порядок, чтобы сопроводить их до городского дома Акселя фон Мэннинга. И тут, мышью юркнув возле стены, мимо него пробежала служанка. Она, горько плача, убегала домой одна. Судя по всему, убегала недобровольно и с перспективой наказания за этот свой вынужденный поступок.

Ульрих брезгливо повернулся к Ульрике:

— Ты хочешь снова обвинить меня в изнасиловании?

Она впилась в него пронзительным неподвижным взглядом:

— Я хочу поговорить. Наедине.

— Мне не о чем с тобой говорить — безразлично ответил Ульрих.

И добавил:

— Еще наговоримся на суде, когда ты опять солжешь своему отцу обо мне.

Она тихо спросила, в подтверждение своей уверенности, но все еще надеясь на борющиеся в ней с этой уверенностью сомнения:

— Если бы ты знал, что это я, ты бы не приехал?

— Я знал, что это ты.

— Тогда зачем ты приехал? — удивилась она.

— Потому что я — рыцарь, защищающий хороших людей, — почему-то вырвалось у него, неожиданно для него самого.

В разговоре возникла пауза неожиданности такого ответа для обоих.

— Это она тебе сказала? — вдруг опустошенно полуспросила Ульрике.

— Кто? — не понял Ульрих

— Ведьма, которую ты спас.

— Почему ты так решила?

— Потому что это не твои слова, когда ты говорил их, ты был не здесь.

— Она меня убедила.

— Ты любишь ее, Ульрих? — полуутвердительно задала вопрос она.

— Нет, Ульрике.

— Я тебе не верю

— Я не люблю лгать.

— Она очень красивая. — сказала она устало.

Сейчас она не выглядела ни мерзавкой, ни стервой, она выглядела маленькой обиженной девочкой, не озлобленной, а просто горько обиженной. И совершенно непритворно беспомощной. Ульрих не обижал детей. Это была бы для него непозволительная слабость, относительно его соционального родового и мирозданческого, который он для себя установил, статусов. Такие слабости он в себе не допускал. Он понимал, что Ульрике не ребенок. И если бы она притворно использовала это впечатление для корыстных поступков, он проигнорировал бы его. Он мог убить и женщину, если бы поступки такой женщины серъезно нарушали равновесие мироустройства творца, нанося ему заметный ущерб. Но, ребенка обидеть он не мог.