Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

Вечно так продолжаться не могло – бунт в конце концов должен был произойти. Склад аптечных товаров, хлороформ, пропажа тачки. То, что на дороге в Садах были «Жигули», – стоит недорого, во всяком случае, меньше того, о чем я сказал выше. «Жигули» стояли – да. Цепс их видел – да, но за все время допроса он не сказал об этом ни слова, а тут ему вдруг пришло в голову, что это могло бы пригодиться, и он решил попытать счастья. Откровенно говоря, у меня нет никакой надежды на то, что мы нападем на след машины. Скорее, надо искать след тачки.

– Откровенно говоря, у вас еще вообще ничего нет.

Кроме Грунского в глубокой канаве с камнем на шее!

– Это с точки зрения начальства…

– Почему с точки зрения начальства? Если бы ты сидел на моем месте, то…

– Петериса Цепса, конечно, надо освободить, он никуда не денется. Потребую расписку о невыезде, и пусть идет. Если попытается скрыться – тем лучше, значит, он и есть убийца!

– Я сегодня утром говорил с ним. Когда Ивар уехал в Сады искать новых свидетелей, видевших красные «Жигули».

– И какое впечатление?

– Кажется, твой мотив ни к черту не годен. Как будто все правильно: притеснял, обирал, избивал.

Мы с тобой исходим из привычной логики, но к Цепсу эти мерки не подходят. Когда я сказал, что Грунский мертв… Я ожидал какой угодно реакции на это неожиданное известие. Удивления. Просьбы показать покойника. Как всегда. «Нет, я отказываюсь верить!» Как обычно говорят в подобных случаях. Но ничего подобного! Только слезы! Безудержные, тихие слезы. Пришлось дать таблетки. Когда он запивал их водой, зубы стучали о стакан. Я спросил, кто, по его мнению, мог сделать это, и он ответил: «Никто, кроме меня, не любил Графа!»

– Не могу сказать, что вы мне оказали большую услугу.

У меня был другой план.

– В пользу Цепса свидетельствуют и масляные пятна у Грунского на плаще сзади.

– А я так не думаю. Красные «Жигули» – новая и ухоженная машина, в такой не найдешь и капли масла. Откуда же пятно? Скорее, нас могут интересовать песок и глина за отворотами брюк. Однако Грунский, как известно, мастерил печи, и более ужасного грязнули мне, пожалуй, видеть еще не доводилось.

«Сзади, за отворотами брюк» – так было написано в заключении экспертизы.

– Если лаборатория не обнаружит ни в бутылке, ни в стаканах, взятых у Цепса, хлороформ, я отпущу Цепса.

– И извинишься.

– За что?

– Еще и как извинишься! Нечего было оставлять его здесь, если не был уверен, что сумеешь доказать.

– А разве наш престиж пострадал бы меньше, если бы я выгнал его в холодную, темную ночь на улицу? У меня же нет транспорта, на котором я мог бы доставить его домой.

– И все же извинись.

Я сержусь, и не без причины. Сейчас я извинюсь, а потом, через неделю, мне снова придется его брать.