Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

Он невысок, пожалуй, даже низкого роста, подвижный, жилистый, какими бывают боксеры легчайшего веса. В стеганой домашней куртке с атласными отворотами он словно становится меньше. Лицо тоже худое и бледное, только широкие сросшиеся брови как бы прочертили на нем черную полоску."

"Я думал, что увижу кабинет Наркевича более роскошным. Хотя бы одну настоящую картину кисти старых латышских мастеров – а здесь всего лишь две гравюры под старину в рамках красного дерева, обе на медицинскую тему: крестьянин с ковшиком и другими принадлежностями для кровопускания и бородач среди колб, пестиков и котелков – то ли аптекарь, то ли алхимик.

В комнате, конечно, стоят удобные старинные кресла, в углу шкаф с матовыми стеклами и книжная полка, набитая томами в переплетах и журналами в ярких обложках на разных языках – должно быть, исключительно специальными, медицинскими. Книги, рукописи с истрепанными страницами разбросаны тут и там как попало, не верится, что в этом хаосе можно найти необходимое. Только словари стоят в строю – спинка к спинке. Вот что, профессор, вам скоро понадобится еще один словарь, и его вы сможете получить лишь у меня: хабара – доля украденного, хава – рот, ноздри, хаза – воровской притон, халява – проститутка, ханыга – опустившийся пьяница…

Откуда у меня вдруг эта злость? Мне кажется, что профессорский беспорядок на полке – особый, нарочитый стиль, фон, на котором этот невысокий мужчина выглядит значительнее, величественнее.

Ну и что?

– Чем могу вам помочь? – спрашивает профессор. У него теплый обезоруживающий взгляд.

– Я обманул вашу жену – я не от Эдуарда Агафоновича. Я из уголовного розыска.

Я готов предъявить ему служебное удостоверение, документ о задержании показывать пока рано: козыри надо припасти напоследок.

– Так… – Профессор Наркевич встает и пересекает комнату. – Так, – повторяет он и вдруг, зашатавшись, останавливается. Но через несколько секунд овладевает собой. – Я так и знал, что этим кончится… Я виноват! Что я теперь должен делать? Следовать за вами?

Это моя первая ошибка. Более подходящего момента, чтобы сказать: «Одевайтесь, идемте!», не будет. Почему я мешкал? Меня ошеломило то, что он сдается без борьбы? Так же, как ошеломляюще на боксера действует брошенное секундантом на ринг полотенце, хотя предыдущие раунды прошли с переменным успехом.

Или дело во внезапно возникшей у меня жажде услышать исповедь Наркевича (ничего подобного я никогда больше не услышу). Она была бы неоценимой для успешного завершения дела. По дороге он может опомниться – из подавленного, мучимого угрызениями совести человека, душу которого облегчила бы исповедь, превратиться в злобного, затравленного зверя, для которого все средства хороши, потому что терять ему уже нечего.