Десантник на престоле

— Как думаете, если солдат поощрять почетными значками за меткую стрельбу или хорошую учебу, они начнут усерднее стараться?

— Ваше Императорское Величество, это же кавалерия, — улыбнулся Гурко, — тут практически у всех есть страсть ко всяким красивостями, особенно если они демонстрируют личную удаль. Разреши им носить старую гусарскую форму за умение плавать, так они все рванут в прорубь — учиться.

— Хорошо. Тогда как вернусь в Москву — подумаю над новыми формами поощрения. А вы пока приглядитесь к тому, как лучше будет вручать такие значки как «Отличник боевой подготовки», «Отличный стрелок» и прочие вариации на эту тему.

Точно сказать, что будет, я не могу, но общий тон вы поняли. Ведь так?

— Так точно, Ваше Императорское Величество! — Взял под козырек Гурко.

— Отменно, тогда пойдёмте, посмотрим казармы. Хочу взглянуть на то, как расположились простые бойцы. Вам, кстати, уже доставили полевые кухни? Разобрались с ними?

Возвращение в Москву для Императора прошло без эксцессов, хотя легче ему от этого не стало. Познакомившись ближе с реалиями жизни кавалерийского корпуса, даже еще толком и не развернутого, он пришел в уныние.

Слишком уж нерациональной игрушка получалась. А потому всю дорогу перечитывал отчеты Гурко и его помощников, размышляя над тем, что делать дальше.

Как-то так сложилось, что кавалерия оказалась в России чем-то вроде наиболее престижного рода войск, даже, несмотря на все тяготы, с которыми личному составу приходилось сталкиваться. Красивая форма, непередаваемый дух лихой сабельной атаки, можно даже сказать — некий шарм и эстетика. Правда, у имперской кавалерии, с которой ранее Александр практически не сталкивался, была и другая — очень негативная, деструктивная сторона.

Дело в том, что в армейской среде этого исторического периода в целом и кавалерии в особенности имело место своего рода мода на буйность. Выражалась она в разных поступках. Например, в откровенном задирании и оскорблении сослуживцев, произнесении дерзостей в глаза начальству, непотребном поведении в публичных местах и многом другом. Это не считая просто поразительную страсть имперской кавалерии к беспробудному пьянству.

То, что Император обнаружил в казармах, было лучшим, на взгляд Гурко, «материалом» для создания корпуса. Александр же настолько поразился распущенностью этих людей, что даже боялся себе представить, что же собой представляли худшие «экземпляры».

Уже из Москвы Император отправил Гурко следующее письмо:

Дорогой Иосиф Владимирович.

Сказать, что я глубоко потрясен состоянием людей, состоящих на службе при кавалерии, значит — ничего не сказать. Этот шок глубокий и основательный.