Единственная для бандита

— Ле-о-о-о-он… — стону, корчась в мучительнейшей агонии.

На мгновение мне кажется, что в его лице что-то меняется, а в глазах появляется обеспокоенное выражение. В его тёмных зрачках появляется боль. Почти такая же сильная, как у меня. Боль потери. Мука. Агония. Его как будто черти натрое раздирают живьём.

И мне больно тоже.

Не только болью от родов, но сердце грозится лопнуть от обилия эмоций.

— Я не хотела… Я так боялась. Я не хотела терять тебя… Нас… Нас…

Мои запястья тщательно переплетены удерживающими лентами, чтобы я не дёргалась от боли. Пальцы Леона находят мои и… стискивают.

Боже. Его жест — как манна небесная, как благодать. Я готова рыдать и целовать следы его ног, лишь бы он только простил меня и посмотрел иначе — с любовью.

Дрянь вроде меня не заслуживает этого. Но сейчас я нуждаюсь в нём. Он необходим мне как глоток кислорода, как сама жизнь.

Леон стискивает мои пальцы сильнее и сильнее, до звонкого хруста. Плющит, как асфальтоукладочный каток, вызывая боль. Но я цепляюсь за его пальцы. Как утопающий. Я тону в мареве боли и слёз. Помоги мне, любимый!

— А-а-а-а-а! — оглушительный вопль вырывается из моих лёгких.

— Ещё немного… Ну же. Уже показалась головка… Тужьтесь…

Проходят… даже не минуты, а часы. Врачи бессильно разводят руками — родильный процесс замедлился. Малыш толкается головкой, но все мои потуги не приводят ни к чему.

И в этот миг слышится голос Леона:

— Сколько она уже рожает и не может разродиться?! Олухи! — рычит, словно дикий лев, сотрясая воздух. — Мой сын может пострадать!"

"— Мы стараемся сохранить жизнь не только младенца, но и матери, — отдалённо звучат голоса медицинского персонала.

— Достаньте из неё моего сына… — снова Леон. Его слова безжалостны. Но правдивы. Я это… заслужила. Наверное. — Немедленно! Вырежьте его! Сделайте хоть что-нибудь!

Врачи что-то возражают Леону. В ответ он орёт на них, порыкивает, как разъярённый вепрь. Мне становится больно даже слушать. Шум нарастает и превращается во взрыв в моей голове. Оглушительный и сильный, а потом всё словно накрывает густым, плотным облаком из ваты. Оно притупляет боль и звук становится тише.

Гул голосов становится всё глуше и глуше. Возникает странное ощущение, меня как будто пускают в сплав по реке на лодочке. Так баюкает и относит куда-то в сторону. Хорошо. Спокойно. Почти не больно.

Это уже не я, а кто-то другой лежит на родильном кресле с широко разведёнными бёдрами. Странная девушка, мокрая от пота и слёз, с искусанными в кровь губами. Она снова кричит. Истошно и так громко, что заполняет воздух визгами.

Глупая. Зачем столько кричать? Зачем хвататься за эту жизнь?

Всё уже решено. Не мной. Но кем-то другим.

— Сохраните жизнь моему ребёнку, — последнее, что я слышу. — На неё плевать. Главное — мой сын.