Его Искушение

Родители договорились посылать добродушной Жанне ежемесячно определенную сумму на мое содержание.

И я была уверена по веселому тону сводной сестры матери, что мне будут рады…

Ошибалась.

Как же я ошибалась…

Воспоминания прерывает звонок, и я роюсь в сумке, отвечаю надоедливому Флауэру:

— Что еще, Ридли?!

— Послушай, Аврора, Иван Кац клиент экстра-класса. Крайне могущественный. Его слово — руководство к действию. Не перечь ему…

Звоночки начинают напрягать сознание, уже готовлюсь, чтобы задать пару вопросов, как агент обрубает:

— У меня вторая линия. Просто будь умницей, Рора. Помни, что на кону все!

Хмурюсь, рассматривая мобильник. В голосе Ридли я уловила нотки паники напополам со страхом…

Кто же такой этот Иван Кац, что даже его имя произносят с неким трепетом, пропитанным паникой?

Мне все больше не нравится ситуация, в которую меня впутали. Бросаю взгляд на молчаливого водителя.

Так и хочется сказать, чтобы разворачивал машину и ехал обратно к моему дому.

— Мы скоро будем на месте.

Словно в ответ на свои мысли слышу грубый голос водителя.

Ты слишком громко думаешь, Аврора. Мысленно пинаю себя.

— Два часа вытерпеть, только два часа, — убеждаю себя, а сама кручу слова Ридли как на повторе:

Помни, что на кону все!

Да. Я все помню.

И опять лечу на скоростном поезде в свои воспоминания.

К тому, как я достигала этого “всего”…

— Ай! — взвываю и отпрыгиваю, поджав ногу, поднимаю пробитую подошву и вижу ржавый гвоздь, торчащий из резины.

Выковыриваю железяку и плачу, смотря на дыру.

Моя единственная обувь…

Сжимаю несчастную ручку чемодана, сцепляю зубы и упрямо продолжаю идти.

Дойдя до нужного здания в сгущающихся сумерках, голодная, уставшая, напуганная, озирающаяся по сторонам на каждый звук, стучусь в обшарпанную дверь с цифрой тридцать семь.

Я запомню эту цифру на всю жизнь, обзаведясь пунктиком.

Меня будут считать сумасбродной моделью, которая, исколесив весь мир, никогда не останавливается в номере отеля под цифрой тридцать семь.

Продрогшая, дрожащая, я стучу в дверь, пальцы уже болят, наконец, мне открывает тучная женщина со злым темным взглядом.

— Явилась-таки?! Где шлялась-то столько?! — с порога.

— Я упала и у меня украли рюкзак с кошельком, я пешком дошла…

Отвечаю в нерешительности, но на одутловатом лице не проскальзывает ни доли сочувствия или хоть капельки жалости.

— Бестолочь.

В сердцах бросает родственница и махает небрежно рукой, приглашая войти.

Жилище темное и отталкивающее. Это не та уютная скромность, к которой я привыкла в родном доме, а что-то рваное, темное, угнетающее, наполненное аурой беспросветности.

— Значит так, бестолочь! — послышался в спину скрипучий голос.