Евангелие от Палача

Хорошо ты меня благодаришь за товарищеский поступок! Ковшук криво ухмыльнулся:

– Тебе ж моя благодарность не на словах нужна! Что тебе надо за «товарищеский поступок»? Я глубоко вдохнул, как перед прыжком во сне, и равнодушно сообщил:

– Человек тут один – совсем лишний… -…Совсем? – Совсем. Ковшук молчал. Не так, как молчат в раздумье над поставленной задачей, а отстраненно, далеко он был, будто вспоминал что-то стародавнее.

– Если я умру… – заговорил Семен неспешно, и, судя по этой обстоятельности, он не сомневался в существовании альтер-нативы. Но почему-то смолчал, весь утонул в своем тягостном воспоминании.

– Что будет, если ты умрешь? – поинтересовался я. Но он махнул рукой:

– Ничего, не важно. Ты мне только скажи, Павел, зачем тебе все это?

– Трудно объяснить, Сема. Но если коротко, я хочу победить в жизни.

Семен помотал своим черным адмиральским фургоном:

– В жизни нельзя победить, Пашенька, жизнь – игра на проигрыш… Может, и не надо было уезжать из Паранайска… – И, вздохнув, неожиданно отказался от альтернативы:

– Все одно всякая жизнь кончается смертью! – Сеня, смерть – это не проигрыш.

Смерть – это окончание игры. – Одно и то же, – сказал он устало и подвинул ко мне по столу листы с объяснением Тэддера. – Возьми их. Паша, не нужны они мне… Ах, какая тишина, какое молчание, какая тягота немоты разделяла нас!

Слабо гудела люминесцентная лампа, шоркал дождь по стеклу, какая-то пьяненькая девка заорала на улице пронзи-тельно-весело: «Никакого кайфа от собачьего лайфа!…» Я достал зажигалку, поднял над столом листы и чиркнул «ронсоном» под левым нижним уголком, где фиолетовыми чернилами, радужно зазеленевшими от времени, была выведена трясущейся рукой вялая подпись ""Б.

Ф. Тэддер. 28 октября 1948 года"". Желто-синее пламя ласково облизало лист, скрутило его в черный вьющийся свиток, побежало вверх, почти стегануло мне жаром пальцы, и тогда я уронил этот живой, бьющийся кусок огня в большую железную пепельницу. Пыхнул пару раз бумажный костерок, пролетел но комнате серым дымом, и я пальцем расшерудил слабый потрескивающий пепел На кусочке пепла ясно проступило серебряное слово «Грубер», и я растер его. Все исчезло. Память о Грубере была кремирована.

Теперь навсегда. -Так что, Сеня, значит – нет? -Почему – нет? Да. Я его уберу. -Ну и хорошо. -А почему ты сам не управишся? Не хуже моего умеешь. -Мне нельзя. Я около него засвечен. – Ладно, сделаю. Кто? -Я тебе его завтра покажу. -Хорошо, – кивнул Ковшук и взял со стола свой грязный кухонный нож, посвечивавший бритвенным лезвием.

– Подойдет?

– Вполне. Мы помолчали. И мне показалось, что Ковшук облегченно вздохнул:

– Это хорошо, что ты пришел. Мне как-то неудобно было – я у тебя в долгу жил.

– Да брось ты.