Евангелие от Палача

Мо-жет, из набрюшной сумки под чемпионской лондонской майкой? Плеснул в стаканы и протянул мне:

– Пейте! – и, уловив короткое сомнение, открылся:

– Настойка на грибе чаге!

Оч– очч полезная выпивка… -Надоели вы мне оба. – сказала Надька. – Спать хочется. – Надечка, не сердись. – взмолился Кенгуру Цыбиков. – Мы только по одному стакашечку, за помин души наших родителей. Вечная им память…

Память. Удивительный, мучительный дар. Редкий, как умение рисовать, слагать стихи, слышать музыку. Праматерь личности, душа таланта. Лень вспоминать, неохота помнить, все забыли всё.

И терзало меня сейчас страдание памяти – мука воспоминаний, чувств, горечь безнадежной попытки повторить истаявшие ощущения из той, прошлой жизни, ушедшей навсегда. Я истязал свою память, я мял ее руками, я тискал ее страстно и зло, как солдат толстую сиську. Мне надо было выдавить живую каплю давно умерших чувств, малую толику закваски старых переживаний, на которой так высоко взошли пышные хлеба моей нынешней жизни, обильные, багровые, с неистребимым привкусом лебеды и полыни.

«…Цыбикова – мамаша моя.

Это у нее коспиранция такая была…»"

"Не могу вспомнить – как ее звали? Да это и не важно. Я только помню, что вначале не обращал на нее никакого внимания – долго. Мы ведь с Минькой дружки были. И на её заигрывание и подначки отвечал шуточками, смешками и подмигиваниями. А любящий супруг Минька, натыриваемый мною непрерывно, накручиваемый, как заводной патефон, искушаемый мной ежедневно, глупый и трусливый скот в сапогах, уже поджег запальный шнур небывалой адской машины, которая должна была разнести все вдребезги, и этот безумный ток событий, не под – властный его убогим мечтам околоточного, стал бешено возносить Миньку по скользким ступеням власти.

Он переехал в новую огромную квартиру на Садовой-Триум-фальной улице, и в этой короткой бредово-триумфальной жизни заставил себя – от тайного испуга и растерянности – поверить в избранность собственной судьбы. Нелепый злой дурак не понимал своего действительного избранничества: судьба выбрала его, чтобы – себе на потеху или другим в научение – жестоко, кроваво посмеяться над ним. Надо мной. Над всеми. Он больше не дружил со мной и почти не звал в новый дом, будто боялся моего сглазу или не хотел моим присутствием унижать садово-триумфальный быт напоминанием освоемвчерашнемничтожестве. Минькабыл доброжелательно-покровительствен со мной, он похлопывал меня снисходительно по плечу, но я-то видел, что в его прищуренных глазках хитрожопого идиота уже дымится лютая ко мне ненависть. Да только руки коротки были, он понимал, что без меня дело до конца не доведет, обязательно жидко обделается.