Евангелие от Палача

 – Ложись, – сказал я и подвинулся на кровати, а она смотрела на меня искоса, и в глазу ее, налитом темнотой, прыгали алые блики от уличного зарева. Непонятно было – косится она на мои сапоги, или прислушивается к яростному пыхтению дегенерата за стеной, или хочет сказать что-то важное. Я взял ее за руку и потянул к себе, а она оттолкнула меня и быстро сказала:"

"– Я беременна!… Это был выкрик отчаяния, вопль гибели, признания в окончательном несмываемом позоре. А для меня -радость, нежданная сладостная награда за только что найденную великую идею.

Теперь-то уж, с младенчиком, – куда она от меня денется? И с радостью, искренней нежностью, с огромным желанием привлек ее к себе, крепко, сильно, и шепнул ласково:

– Спасибо тебе! Прекрасно! Я так рад… А она отпихивалась от меня ладошками, будто оглохшая, вся напряженная, развернутая к стене, словно ее волновали мучительное сопение и жуткие рыдальческие вскрики кретина за стеной гораздо больше, чем мои слова. И бормотала судорожно:

– Ничего не прекрасно… Ничего не будет… Я сделаю аборт… Я обнимал ее, сильно и нежно, любимую мою, девушку с начинкой, невестушку с пузцом, ты.

Майка, уже жила там – махонькая, с хренову душу, крошечная, но ты уже жила, и я смеялся от счастья, и целовал твою муттер, и приговаривал:

– Какой аборт? У нас аборты, слава Богу, запрещены… У нас аборт – грех, грех великий перед Богом, а главное – перед това-рищем Сталиным! – Все равно!… Сделаю!… У нас есть знакомые… Я не хочу ребенка… – И в яростной ее скороговорке была ненависть к тебе, Майка, еще не родившейся, ни в чем не повинной, – ненависть, перенесенная с меня на тебя.

А я похохатывал, и притягивал к себе все крепче, и раздевал уже, объясняя неторопливо:

– Нельзя аборт делать. Это уголовное преступление. Предусмотренное статьей 140 ""б"" Уголовного кодекса. Статья так и называется – «букашка»… Это каждая совгражданочка знает, срок наказания – до трех лет лагерей.

– Мне безразлично… Пускай тюрьма… только не это… – А ты об отце подумала? – ласково увещевал я. – Сильно он возрадуется, узнав, что ты пошла на каторгу! А мать что здесь будет делать? Не-ет, ты об этом думать забудь.

Радостно, ярко, как огненный сполох в ночи, закричал в соседней комнате кретин и чем-то там загремел, заскрипел, застучал. А я трясущимися руками стягивал с Риммы белье и жадно гладил ее молочно-белые плечи, дыбком торчащие холмики грудей. целовал, теряя сознание от наслаждения, шелковую склацочку под животом и черный треугольник ее лона – сладостный парусок, темный кливер, туго надуваемый жарким ветром моей похоти.