Евангелие от Палача

И подписи: Мирон Вовси, Николай Зеленин, Егоров… так… так… так… вот еще один честный врач – Моисей Коган. Это ваш родственник? Или однофамилец? А может, перепутали в редакции – это не подпись вашего брата Бориса Когана? – Это… я сам… это моя подпись… – выдавил из себя Коган. – Не может быть! – закричал я испуганно. – Мне точно известно, что ученик не может признать учителя злодеем! Ведь профессор Плетнев – ваш учитель? Я ведь не ошибаюсь?… Ох, долго молчал Коган, пока наконец смог разъять уста и шепотом сообщить:

– Н-нет… не ошибаетесь… Но нас собрал заместитель наркома НКВД Агранов… показал признание Плетнева…

– И вы поверили? – охнул я от неожиданности.

– Поверил… – Понимаю вас, – сочувственно покачал головой я. – На нашем месте у меня бы тоже ни на миг не возникло сомнения, что великий гуманист – молодой парень шестидесяти восьми лет, здоровенный чахоточник, атлет без одного легкого и с сильным циррозом, алкоголик с двумя инфарктами – сам по себе умереть не мог ни за что! Только вредительская рука Плетнева смогла вырвать гения советской литературы из наших рядов.

Даже я – совсем не врач – это отлично понимаю… Минька радостно, сыто загоготал, хлопая себя ладонями по брюху, и Трефняк, сообразив, что я, видно, крепко пошутил, тоже заржал по-сержантски. Куда же делась ваша еврейская надменность, дорогой гражданин Коган? Как быстро стыд и страх растворили вашу гордыню! Залепетал растерянно:

– Агранов показывал документы… Плетнев на процессе признавался… Агранов ведь был замнаркома, член ЦК… – Э-эх, не надейтесь на князи, на сыне человеческий – сказано в Псалтири.

Агранов-то давно расстрелян… – Но мы ведь не могли тогда знать, что все это подделки! – воскликнул с отчаянием Коган. – Подделки? – удивился я. – У нас подделками не занимаются. Плетнев изобличен и расстрелян по заслугам. И Агранов расстрелян – по своим заслугам. И у вас нет выхода, кроме чистосердечного признания… – Господи, что же происходит? – закричал Коган. – Чего вы хотите от меня? В круглом канцелярском графине мерцал блик от электрической лампы, скрипели хромовые сапоги Трефняка, густо сопел Минька, всхлипывал Розенбаум. Вода в графине стыла пузырем циклопической слезы.