Евангелие от Палача

Я твердо знал, что эту машину, по крайней мере в течение часа, никто искать не будет. А потом – пусть ищут. Это уже не будет иметь значения… Я притормозил недалеко от автобусной остановки – именно сюда должна приехать Людка. Я сидел в такси с включенным счетчиком, и он судорожно тикал и цокал, насчитывая истекающее время и рубли, которые некому будет платить, и не было в мире прибора в тот момент, который более наглядно мог продемонстрировать бесценок человеческой жизни. Уличный фонарь на столбе раскачивал колкий апрельский ветер, и лампочка в нем, видимо, догорала свой срок, потому что от рывков ветра фонарь то вспыхивал мятым желтым светом, то гаснул, и все заволакивала размытая серая тьма.

На улице уже было совершенно пусто. Люди могли появиться только из автобуса, на котором приедет Людка. Она опоздала минут на десять. Но счетчик в моем таксомоторе, наверное, был включен только для нее – она вышла из автобуса одна. По правде сказать, это уже было не важно – даже если бы там были еще прохожие, я бы не остановился. Только отход был бы труднее… Но она была одна. Что-то ужасно сиротливое было в ее вдруг сгорбившейся, поникшей фигуре, пропала бесследно ее горделивая стать, обреченно-косолапо загребала она по тротуару своими длинными ногами. Модный белый плащ-пыльник бесформенно висел на ней, и со спины она была похожа на костистую усталую старуху. Фонарь то загорался, то гаснул, и от этих вспышек света казалось, что Людка прыгает – неуклюже, рывками – из яви во мглу. Почему-то вспомнил, как, лаская ее, сказал: «Ты – моя Золушка!» А она засмеялась хрипло: «Я – Золушка, которую после двенадцати догоняет принц, чтобы дать туфелькой по морде…». Тряхнул головой и потихоньку поехал вперед, дожидаясь момента, когда она будет переходить улицу. Я видел, как она остановилась, оглянулась назад и сошла с тротуара на дорогу. Полыхнул желтый свет фонаря. Включил вторую скорость, бросил сцепление, визгнула пружина, нажал газ. Рев мотора, глухое биение баллонов на мостовой. Погас фонарь – только белое пятно плаща посреди дороги. Правее руль! Быстрее! Горячая масляно-стальная смерть с ревом летела на нее из темноты, а Людка медленно, будто спросонья, поворачивалась ко мне, и я включил большой свет – ослепил ее, парализовал, и запомнилось на всю жизнь ее изуродованное ужасом лицо, распахнутые глаза-малахиты и разодранный немым криком рот. Она еще успела рвануться, пытаясь выскочить с проезжей части дороги, и мне пришлось еще чуть-чуть довернуть руль направо.