Евангелие от Палача

В этот миг снова нешироко растворилась дверь большого зала, и оттуда выскользнул бледный, озабоченный Жуков при всех своих регалиях, звенящий орденами, как цирковая лошадь наборной сбруей. Он окинул взглядом поле битвы и уперся бешеными зрачками в Багрицкого:

– Порядок? Налитой дурной апоплексической кровью генерал, тяжело отпыхиваясь, показал рукой на меня:

– Этот… вроде бы… он справился… – За мной!! – скомандовал полководец, он не знал еще, что эта горстка головорезов, устремившаяся за ним в большой зал, и есть последняя в его жизни победоносная армия.

Все оставшиеся потом битвы маршал проиграл… До сих пор помню лица оцепеневших вождей. Репродукция любимой картины советской детворы – «Арест Временного правительства». Хрущев во главе стола с лысиной алой, как у мартышки задница. Трясущаяся складчатая морда Маленкова. Схватившийся от ужаса за бороденку Булганин. Мертвенный блеск стекляшек пенсне Молотова… На лице Берии плавало огромное удивление. Не гнев, не злоба, не страх – гигантское удивление владело им. Он смотрел, как я бегу к нему через зал, и, кроме любопытства и недоумения, его идольская рожа черного демона ничего на выражала. И только когда я уже был за его стулом, он медленно – как в замедленном кадре, как в навязчивом сне с погоней – стал засовывать руку в задний карман брюк. Но было поздно. Для него вообще уже все было поздно. Я одновременно ткнул его стволом «вальтера» в складчатый жирный загривок и, прижав ему руку к спинке стула, вытащил из кармана никелированную «беретту». Не давая опомниться, армейцы перехватили его у меня и заломили руки за спину. Наш родной Никита Сергеич спохватился первый, вскочил и сипло, дьячковской скороговоркой затараторил:

– Слушается вопрос об антигосударственной деятельности члена Президиума ЦК, первого заместителя Председателя… – Некогда! – заорал Жуков, и мы, подхватив все еще припадочно-молчащего Берию под руки, поволокли его через вторую дверь в комнату отдыха, оттуда на черную лестницу, вниз, по коридору, ведущему к служебному входу во внутреннем дворике.

И тут Берия очнулся. Он заорал так, что у меня от ужаса уши к голове прилипли. Не знаю, мне кажется, что от ярости у него во рту должны были золотые коронки расплавиться:

– Мерзавцы!…"

"На помощь!… Всэх расстрэляю!… Изо всех сил – с оттягом – врубил я ему в печень, и он захлебнулся воплем, и я прошипел, трясясь от страха и злобы:

– Открой еще раз пасть, тотчас же пристрелю, сука ты рваная! Он только икал, и что-то громко булькало в его огромном тугом брюхе.