Феромон

- Он не гомик. И если учесть, что даже я с ним спала, то с женщинами у него всё в порядке.

Я поднимаюсь в гробовой тишине, воцарившейся в столовой.

- С Ривером? - первой приходит в себя мама.

- Да. Скажу вам больше. Он был у меня первым, - прорывает меня. Конечно, не к добру. Конечно, всё из-за того, что мне больно было слышать про Айлин Соул. Но и они знатно постарались, чтобы подлить масла в этот огонь. Плевать. В конце концов, Ривер заслуживает большего уважения, чем ему отмеряли в этом доме. - И пусть отношения у нас с ним долгие и сложные. Но они есть, до сих пор.

- Первым? - отодвигает тарелку отец. А я-то думала ничто не может испортить ему аппетит. - Значит, парашютный клуб... И весь этот Шекспир... Всё это было уже тогда?

- Да, пап. Но, знаешь, я не только ни о чём не жалею, мне даже приятно об этом вспоминать. Ведь он наполнил мою жизнь чем-то значительным, интересным, необычным. Событиями. Я была важна для него. И чувствовала себя исключительной. Он меня заметил, оценил, раскрыл и стал единственным, кто ни разу меня не унизил. Ни разу. Я благодарна ему за всё это. И мне не о чем сожалеть.

- А вот я сожалею, - встаёт отец и, глядя на меня, покачивает головой, словно не может поверить в то, что я сказала.

- Сожалею, что сразу этого не разглядел. Что отмахивался от своих подозрений. Доверял тебе. Верил во все эти дурацкие выдумки про совпадения. Про твою неуклюжесть. Про привычку попадать в неприятности. Всё же это не случайно, да? Тот пожар. И эта авария на мосту. И что там ещё было?

- Под ними обрушилось здание, - великодушно подсказывает мама. - Так это всё действительно устроил он?

- И прекрасно устроил, если вы не заметили, - под их осуждающими взглядами из чувства противоречия, а может, из чистого упрямства, но я встаю за Тома горой только сильнее.

- Я ни разу не пострадала. А если и получила какие-то незначительные повреждения, то только по собственной глупости.

- Что-то я не пойму, с чего ты так рьяно его защищаешь? - выходит отец из-за стола и хлопает себя по карманам, разыскивая телефон. - Может, он и не гомик, что мне совершенно фиолетово, но он ведь явно больной на всю голову, если всё это устраивал намеренно.

- Вот потому и защищаю, - зло задвигаю я за собой стул, - что никто не видит в нём самого главного: он потрясающий.

Умный, интересный, талантливый, чуткий, заботливый и очень ранимый. А ещё сложный. И не такой, как все. Но это вовсе не значит, что он зло. Кому ты звонишь? - перевожу я взгляд с отцовского лица, на пальцы, которыми он сосредоточенно тыкает в экран.

Он не отвечает и мне приходится повысить голос:

- Папа! Кому ты звонишь?

- Анна, это ты не понимаешь, - встаёт мама, когда отец бросает на меня взгляд, которым можно пытать, как калёным железом. - Он опасен.