Золушка для босса

Царевичев вызывает своего охранника-водителя, чтобы тот проводил Ангелину в машину, а сам ведёт меня сначала в просторный светлый подъезд с чрезвычайно вежливой консьержкой в униформе, а затем в абсолютно прозрачный лифт.

Тут уж даже усталость не мешает мне ощутить детский восторг, когда мы взлетаем в небо вдвоем, держась за руки и глядя на золотисто-рыжий осенний парк под ногами. И все тридцать три этажа я зачарованно любуюсь пейзажем.

— Потрясающе, — говорю тихо. — Тут как на персональном аттракционе. Такой красивый вид.

— Очень красивый.

Я бросаю на Царевичева быстрый взгляд из-под ресниц и заливаюсь румянцем.

Он совсем не обращает внимания на восхитительный пейзаж за прозрачными стенами кабины. Стоит рядом и смотрит на меня с такой тоскливой жадностью, что жар от его взгляда буквально обжигает.

Не могу вымолвить ни слова. Наши взгляды прикипели друг к другу, и любые слова кажутся лишними. И сладкое напряжение между нами концентрируется так быстро, что мне чудится даже звук опасно потрескивающего электричества.

Когда двери лифта раскрываются, Царевичев достает из кармана связку ключей и протягивает мне.

— Квартира триста тридцать первая, Катя. Отдыхай… Я вернусь.

Я сжимаю звякнувшую связку, и она холодит мои пальцы рельефным металлом. В горле совсем пересохло от волнения. Молча смотрю на Царевичева через захлопнувшиеся прозрачные створки, пока он не уносится вниз.

И от безумной любви и тяги к нему сердце щемит так, что на глаза наворачиваются слёзы."

"— Возвращайся, Артём… — шепчу в светлую пустоту тридцать третьего этажа. — Я буду ждать.

Глава 26. Примерка хрустальной туфельки

Я останавливаюсь на пороге и аккуратно прикрываю за собой дверь.

В квартире Царевичева стоит такая тишина, что аж в ушах звенит. Со стороны соседей — что от стен, что от потолка или пола, — не доносится ни малейшего шума. И это так странно для меня. В папашиной квартире соседские жильцы всегда давали о себе знать либо громким шарканьем и кашлем, либо дробным топотом детских ножек Или яростной руганью… А здесь не только людской суеты за стенами не слышно, но и даже бытовой шум от системы водоснабжения отсутствует.

Не знаю, почему, но у меня сердце замирает от непонятной робости в этом безлюдном пространстве.

Наверное, это из-за чересчур явной роскоши интерьера. Сияющий мрамор, темное дерево, металлический декор с панно из полудрагоценного камня, море глянца всё это подавляет меня. В особняке у Царевичева обстановка более домашняя и уютная, как в добрых семейных фильмах под Рождество. А здесь всё кажется чужим и холодным.

Иду вперед, осторожно ступая по идеально чистому паркетному полу. Притормаживаю возле биокамина и с любопытством подмечаю, что эта квартира — двухуровневая.