Горничная особых кровей

— Нет! — вскрикнула я, и пожирающее, лишающее разума пламя погасло, разом. — Прекрати, Гоин! Хватит!

Центаврианин посмотрел на меня дикими глазами, в которых горело первобытное желание подмять под себя самку, взять ее… Я дернулась, испугавшись этого огня в нем, и он, почувствовав сопротивление, сильнее придавил меня к дивану, чтобы не дать возможности уйти.

— Гоин, — шепнула я, — хватит. Вспомни, кто ты и кто я.

Он тяжело дышал, его аура полыхала оранжевым. Неуправляем. Опасен. Я могла бы ударить его силой в этот момент и убежать… но он бы запомнил это, как унижение, и никогда бы меня не простил. Поэтому я заговорила снова, и голос мой звучал так, как никогда прежде — ласково, нежно, уверенно:

— Ты не урод. — Я обхватила его лицо ладонями и заглянула в бесцветные глаза в оправе бесцветных ресниц. — Но и я не ущербная, и никогда такой не была. Мне просто требовалась помощь, и ты мне помог. Потому что ты хороший человек. Так почему же ты так боишься показаться перед остальными таким?

— Что за чушь ты несешь? — хрипло, но осмысленно проговорил мужчина.

— Ты вернулся! — обрадовалась я.

— Я и не уходил.

— Уходил, уходил. Потерял рассудок и чуть не изнасиловал меня.

— Ты сама этого желала. Я чувствовал, чего ты хочешь, — альбинос и не думал слезать с меня. Хитро прищурившись, он констатировал — Ты хочешь меня.

— А ты хочешь меня.

— Нет.

— Да. Что, не ожи…

— Прекратишь ты болтать, или нет? — рявкнул альбинос, чем вверг меня в восторг. Как бы он не отнекивался и не объяснялся, все очевидно. Мы поругались, он завелся и налетел на меня, поддавшись порыву страсти. Малейв поддался страсти… Вот это да!

Гоин начал подниматься, не спуская с меня глаз, затем посмотрел на кончики пальцев, и снова обратил свой ало-серый взор на меня.

Я тоже начала подниматься. Рубашка на груди разорвана, бюстгальтер сбит в сторону, на коже следы его губ, его рук… Не верится, что мы недавно чуть не сгорели вместе. Потому что произошедшее не назвать любовными ласками, это было какое-то сумасшествие, помутнение рассудка. Если бы не треснула ткань рубашки, я бы не вспомнила ночь, когда меня изнасиловали, и мы бы с Гоином переспали.

— Что с нами случилось? — удивительно спокойно после произошедшего спросила я.

— Не знаю. — Гоин убрал со лба прядь белоснежных волос, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Он не ответил мне, хотя точно знает ответ. Чувствую, что знает. — Уходи, Регина.

— А если не уйду?

Центаврианин открыл глаза, и мне показалось, что в них промелькнуло что-то вроде страха.

— Я тебя вышвырну.

— Не думаю, — покачала я головой. — Ты побоишься меня касаться, потому что можешь потерять контроль над собой.

— Еще одно слово, и я тебя казню.

— Не сможешь, — я кое-как запахнула рубашку на груди.