Горничная особых кровей

А как иначе, если заставляли раз за разом окунаться в грязь воспоминаний?

Деваться некуда, жить хочется — значит, надо терпеть. Я свернула в коридор и нашла нужный кабинет. На диванчике перед ним сидели полный мужчина, сухонькая старушка и строгого вида медсестра. Взгляд у нее был, как у цербера.

— Региночка?

Я уставилась на сухонькую старушку. О, Звезды, это же Элеонора! Но что с ней сталось? Куда девалась ее прекрасная длинная коса, которую она любила укладывать короной голове? И почему, черт побери, вид у нее настолько плохой? За это короткое время, что мы не виделись, что-то ее серьезно иссушило и состарило.

Я двинулась к Элеоноре, но путь мне преградил медсестра-цербер:

— Куда? Вы знакомы?

— Очень хорошо знакомы, — Элеонора печально улыбнулась ей и посмотрела на меня. Что-то щемящее и пронзительное было в ее глазах.

Мне стало больно. Говорят обычно, что от жалости болит сердце, но мне показалось, что больно стало во всем теле. Ну почему бывает так, что всякие гады получают, что хотят, живут бессчетно долго и не знают проблем, а по-настоящему хорошие люди заканчивают жизнь в одиночестве и безумии?

— Что с вами, тетя Нора?

Медсестра отошла, и я присела рядом с пожилой женщиной. Маленькая, трогательная, коротко остриженная…

— Не расстраивайся, Региночка. Я теперь спокойна, и я рада, что покину этот мир в своем уме.

— Зачем же вы так, сударыня? — пожурила ее медсестра. — Ничего страшного не произошло. С имплантом вы проживете еще много-много лет.

— С каким еще имплантом? Управляющим? Вы что натворили?!

— Региночка! Не ругайся, пожалуйста. Негоже воспитанной барышне так себя вести.

Я замолкла только, потому что не хотела расстраивать Элеонору. И она не желала расстраивать меня:

• Так правильно, милая. Я была опасна для окружающих. Я не могла верить… А сейчас я смиренно принимаю тот факт, что мой Антуан мертв, а Дарн продан. Все меняется, и жизнь идет своим чередом.

— Тетя Нора… — я не знала, что сказать.

— Не переживай из-за меня, старухи. Я свое уже отжила. А тебе еще жить и жить, Региночка.

— Вам нельзя переживать, сударыня. Лучше возвратиться в палату, — медсестра напомнила о себе и встала перед нами. Я метнула на нее убийственный взгляд. Неужели так сложно дать нам хотя бы пять минут на разговор?"

"— Не устраивайте сцен, Регина Жарковская, — сказала Элеонора так властно, что я было подумала, что проснулась ее буйная сторона. — Жизнь продолжается, слышишь? И тебе в ней уготовано высокое место. Высокое — помни об этом.

Поднявшись, женщина пошла по коридору. Что-то мешало ей идти прямо, развернув плечи, что-то ограничивало и клонило к полу. Не в силах смотреть, я отвернулась.

Элеонора Монсиньи всегда казалась мне излишне манерной, но я считала ее сильной женщиной. Я восхищалась даже ее безумием.