Его Уязвимость

Приходит в себя, а я сквозь пелену слез вижу его…

Высокого мужчину, застывшего в дверном проеме.

Холодное лицо с заостренными скулами, ледяной взгляд, метнувшийся в меня, полыхает яростью.

Кажется, что само исчадие ада выглянуло из преисподней и сфокусировало свои кислотные глаза на мне.

Димитрий пришел убивать.

Машинально хватаюсь за порванный лиф платья, в котором виднеется грудь. Прикрываюсь.

Весь мой вид хуже некуда и огненный взгляд мужчины не сулит мне ничего хорошего.

На автомате подмечаю, как в пустом проеме застывают секьюрити, отвернувшись и закрывая собой вход в туалет.

Отсюда никто не сбежит.

Сумасшедшая мысль бьется в висках.

Больше Кац не говорит ни слова.

Он наносит два методичных удара, которым сопутствуют хруст, хлюп и вой.

Я в ужасе смотрю, как за пару движений человеческое тело превращают в кровоточащий кусок мяса.

Павел оседает на пол безвольным кульком.

Димитрий линчует.

Резко подаюсь вперед и обеими руками толкаю Каца в грудь, он делает шаг назад. Не от силы моего удара, а чтобы иметь возможность видеть всю картину целиком.

Замираю прямо напротив разъяренного монстра, жмурюсь, боясь схлопотать удар, но ничего не происходит.

В ужасе смотрю на бесчувственного мужчину со спокойным зеленым взглядом.

Он псих. Сумасшедший. Ни малейших чувств на лице.

– Не трогай его, Димитрий. Хватит.

Выдыхаю рвано.

– Отойди.

Опять приказ и я начинаю дрожать от ужаса только от интонаций этого глубокого бархатного голоса.

И вместо того, чтобы отступить, я делаю шаг по направлению к огромному мужчине.

– Прошу. Не. Надо.

Мой взор застилают слезы.

Не уверена, что наказывает Кац бывшего друга именно за то, что меня лапал.

Кажется, он его впечатывает в пол потому, что я ослушалась приказа.

Делаю еще один шаг и буквально впиваюсь в сильное каменное изваяние застывшего в агрессивной стойке воина.

Запрокидываю голову и смотрю в зеленую пустоту. Завораживающую. Сильную. Мощную.

Подпадаю под бешеную энергетику. Сталкиваюсь с темнеющим взглядом и зрачками, которые затапливают зеленую радужку.

– Отойди.

А я как чертов самоубийца мотаю отрицательно головой.

– Я не хочу, чтобы он стал калекой или умер из-за меня.

Я распалила. Не заметила, что ситуация заходит слишком далеко.

Молчит.

Вцепляюсь пальцами в белоснежную сорочку и шепчу:

– Я не смогу простить тебе этого, Димитрий. Я не прощу себя и тебя. Отпусти его. Меня накажи. Я во всем виновата.

Моргает и смотрит на меня так, что изморозь по позвонкам проходит, касается моей скулы, там, где жжется царапина, я поранилась, пока отбивалась от излишне настойчивых ухаживаний.

– Виновата, – повторяет, как приговор выносит, – и ответишь за ослушание сполна.