Я тебя съем

– Выходи за меня! – Став на одно колено, Балабаев тянет трясущиеся руки. Одной душа букет цветов, а второй удерживая раскрытую бархатную коробочку.

– Это несмешно, – шепчу я.

– А я серьезен. – Я отмечаю на мужских губах шрам. Раньше его не было, как и другого – под глазом и на скуле около уха.

– Вить, пожалуйста, вставай и прекрати этот спектакль. Мы никогда не будем вместе.

– Почему?

– Неужели непонятно? – Вижу, действительно не понимает, смотрит так, словно я дурочка капризная, упускающая единственный шанс обрести семейное счастье. – Ты мне изменял, – привожу аргументы по одному. – Ты никогда не разделял мои интересы. Ты оскорблял меня. Ты даже сейчас пришел, выпив! – Не достучаться. В глазах, сплошь покрытых капиллярами, нет и намека на понимание.

– Я исправлюсь.

– Вить… – И мне его становится жалко. Балабаев – такая же жертва манипуляций родителей, как и я. – Мы не подходим друг другу. Мы разные.

– Неправда. – Он опускается на второе колено, подползает ко мне, все также удерживая цветы и кольцо.

– Я тебя прошу, не унижайся. Ты найдешь себе другую девушку, она тебя оценит, полюбит.

– А ты меня уже не любишь? – спрашивает Балабаев.

– Нет, Вить. – Он молчит, продолжает смотреть мне в глаза, преданно, с тоской. – Я люблю другого.

– Не ври, ты не такая. Ты однолюб.

– Я не люблю тебя, – повторяю я вкрадчиво, медленно, деля слова на слоги. – И никогда не любила. Я не знала, что такое любовь. И тебе повезет, Вить, ты полюбишь по-настоящему. Как я.

Лицо Балабаева расслабляется, на узких губах проскальзывает улыбка.

– Я тебя люблю, Алин, – повторяет как заведенный.

– Вить, – я решаюсь привести последний аргумент, что точно должен повлиять, – я жду ребенка. – Мужская улыбка становится шире. – Нет-нет, не от тебя. – А инстинкты кричат: «Не нужно! Молчи!»

Мужчина меняется в лице. Промаргивает, хмуро сводит брови на переносице, откидывает цветы в сторону и хватает меня за щиколотки, с силой дергая на себя. Ничего не понимая, я плашмя падаю на спину. Легкие и затылок обжигает огнем.

– Ты сделаешь аборт, – произносит Балабаев, подтягивая меня за ноги. – Ты сделаешь аборт! – истерично орет, усаживаясь на мои бедра.

Смысл сказанного проникает сквозь звон в ушах.

– Нет, – одно слово заставляет закашляться и хватать ртом воздух.

Балабаев фиксирует мои ослабшие руки, утыкается лбом в висок, давит, прижимает к полу.

– Сделаешь, Аля.

Места соприкосновения наших тел жжет не слабее, чем после удара. Словно меня пропитывают ядом, отравляют, выжигают крохотное дитя, заставляя биться, сучить ногами, дергаться всем телом, стараясь стряхнуть с себя Балабаева.

– Впервые ты такая эмоциональная подо мной, – от комментария подкатывает тошнота.

– Не трогай! – кричу я изо всех сил.