Яма

– Думаю, д-довольно? Мы ведь с вами не опустимся до вульгарностей? Я, конечно, могу нанести парализующий удар, но мне не хочется вас унижать. Решайте, господин Сибата. Подеремся еще? Или отвести вас к господину Фандорину?

– Отвести, – процедил Маса.

– Меня зовут Яньло, по-вашему, по-японски, Эмма, – учтиво поклонился брюнет, будто ничего не было – ни пальбы, ни беготни. – Это, собственно, варианты индийского имени «Яма».

– Я знаю, кто это. Бог смерти и владыка Ада, – вежливо поклонился и Маса, борясь с искушением нанести по костлявой физиономии ханацубуси, очень быстрый удар кулаком снизу. Нос при этом впечатывается в лицо, и костяной осколок проникает прямо в мозг.

Но от использования силы, видимо, следовало отказаться. Она не поможет.

– Милости п-прошу за мной.

Яньло, он же Эмма, он же Яма, провел по панели рукой, будто нарисовал какой-то сложный, изысканный узор, и зеркальная створка раздвинулась.

Открылся коридор, залитый розовым светом. Потом был другой, зеленый. Третий, голубой. Стены покрыты китайскими шелковыми панно – неописуемой изысканности. Розовый коридор украшен драконами, зеленый – цветущими садами, голубой – морскими пейзажами. По обе стороны находились двери, на каждой табличка с иероглифом. Некоторые Маса знал, это были названия цветов. Другие прочесть не мог – китайцы используют больше иероглифов, чем японцы.

– Вы любите гохуа на шелке? – осведомился Яньло.

– Я не люблю китайское искусство. Оно слишком витиевато.

«Или все-таки попробовать?» – думал Маса. Очень уж велик был соблазн сломать злодею шею, она была так близко!

Хозяин одобрительно кивнул.

– Это очень хорошо, что я люблю китайское искусство, а вы нет. Японское и китайское представления о красоте противоположны. Мы ценим сложность, вы – простоту. Вот еще одна причина, по которой вы мне будете полезны.

– В чем?

– Сейчас мы обо всем поговорим. Втроем. У нас будет… есть такое слово trialogue?

Он остановился перед дверью «Белая хризантема». В отличие от прочих, деревянных, эта была стальная.

Постучал. Потом сделал ладонью по поверхности, ровно в центре, мудреный зигзаг. Кажется, это был иероглиф «оцу».

Дверь мгновенно скользнула в паз.

Маса увидел совершенно белую комнату. Белым было всё – потолок, стены, пол, мебель. Яркими пятнами выделялись только четыре нарисованных окна: весенний пейзаж, летний, осенний и зимний. Все написаны с поразительной, фотографической точностью – будто действительно за окнами все четыре времени года.

Но Маса смотрел не на картины. У осеннего «окна» спиной к двери стоял человек, не обернувшийся на шум.

Перехватило дыхание.

Он! Он! Живой!

– Вы думаете, что это снова явился я со своими п-проповедями, – весело сказал Яньло, – а вы посмотрите, кого я привел.

Эраст Петрович обернулся.