Играй!

 – Послушай, – почувствовав его расстроенное настроение, Кристофер обхватил щеки ладонями, смешно сплющивая, – почти все в кружке не умеют петь. Никто не станет тебя осуждать. Просто попробуй, хорошо? Вдруг ты отличный певец?

– А вдруг нет? – с трудом скрывая страх, прошептал Теодор, надеясь отыскать в добрых глазах Кристофера ответ.

И Кристофер тепло улыбнулся.

– Мы что-нибудь придумаем. И потом, ты слышал свой голос? Даже когда ты просто говоришь, он звучит как песня.

Теодор изумленно приоткрыл рот, и Кристофер медленно залился краской, понимая, что только что сморозил.

Он не соврал – у Теодора был красивый низкий голос, теплый, словно бархатный. Но это вовсе не значило, что об этом стоило так открыто сообщать самому Теодору!

Он откашлялся, отводя взгляд, чтобы не видеть, как на лице Теодора расползалась самодовольная улыбка. Но он разумно промолчал, чтобы не смущать Кристофера еще больше, потому что, когда он был смущен, он начинал закрываться в себе.

– Но я боюсь петь при других, – снова попытался Теодор, уже заранее зная, что эту битву он проиграл и по окончании разговора пойдет как миленький на сцену и запоет.

 – К тому же, ребята все еще не так хорошо ко мне относятся.

Кристофер нахмурился.

– Смотри на меня, когда будешь петь, – со всей серьезностью заявил он. – Я отношусь к тебе хорошо. И я в любом случае буду тобой гордиться. За смелость.

Он обогнул Теодора, выходя из закутка, а Теодор постоял еще несколько секунд, прижимая ладони к горящим щекам и приводя сердцебиение в норму.

Обратно они зашли не вместе: Кристофер шел чуть впереди, а Теодор отставал. Он мысленно уговаривал себя успокоиться, и ему требовалось немного времени, чтобы собраться с силами.

Кристофер вошел в актовый зал, оставляя дверь открытой.

– Тео споет, – сообщил он, и ребята возбужденно зашушукались.

– Ладно, это отлично, – мистер Уилсон пытался сохранять невозмутимость, но сам аж подпрыгивал на месте от любопытства, когда спустя пару минут в зал вошел Теодор, который, не обращая ни на кого внимания, направился прямо к сцене. Он забрался на нее с отрешенным лицом, и Джесс, сидящая на краю, тоже поднялась, плюхаясь в кресло, которое они притащили специально для пьесы с какой-то барахолки.

 – Начнем с того, как ты поешь ей колыбельную?

Теодор сдержанно кивнул, набирая в грудь побольше воздуха, хотя у самого предательски дрожали руки.

Джесс начала играть – сделала вид, что мирно спит, подтянув колени к груди, и Теодор подошел к ней ближе, касаясь кончиками пальцев лица, чтобы убрать мешающую прядь волос.

– Спи, милая Эвридика, – ласково произнес он, присаживаясь на корточки и кладя ладони на подлокотники кресла, обтянутые потертым бархатом. Включилась музыка.